Часть речи

X
 
 
Опуская веки, я вижу край
 
ткани и локоть в момент изгиба.
 
Местность, где я нахожусь, есть рай,
 
ибо рай — это место бессилья. Ибо
 
это одна из таких планет,
 
где перспективы нет.
 
 
 
Тронь своим пальцем конец пера,
 
угол стола: ты увидишь, это
 
вызовет боль. Там, где вещь остра,
 
там и находится рай предмета;
 
рай, достижимый при жизни лишь
 
тем, что вещь не продлишь.
 
 
 
Местность, где я нахожусь, есть пик
 
как бы горы. Дальше — воздух, Хронос.
 
Сохрани эту речь; ибо рай — тупик.
 
Мыс, вдающийся в море. Конус.
 
Нос железного корабля.
 
Но не крикнуть «Земля!».
 
 
 
Можно сказать лишь, который час.
 
Это сказав, за движеньем стрелки
 
тут остается следить. И глаз
 
тонет беззвучно в лице тарелки,
 
ибо часы, чтоб в раю уют
 
не нарушать, не бьют.
 
 
 
То, чего нету, умножь на два:
 
в сумме получишь идею места.
 
Впрочем, поскольку они — слова,
 
цифры тут значат не больше жеста,
 
в воздухе тающего без следа,
 
словно кусочек льда.
 
 
XI
 
 
От великих вещей остаются слова языка, свобода
 
в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
 
также — тело в виду океана в бумажной шляпе.
 
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
 
на его лице, у него в уме
 
ничего, кроме ряби.
 
 
 
Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
 
осязая хрупкость кости, уязвимость паха,
 
тело служит в виду океана цедящей семя
 
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
 
человек есть конец самого себя
 
и вдается во Время.
 
 
 
Восточный конец Империи погружается в ночь — по горло.
 
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
 
то есть слышит собственный голос. Это
 
развивает связки, но гасит взгляд.
 
Ибо в чистом времени нет преград,
 
порождающих эхо.
 
 
 
Духота. Только если, вздохнувши, лечь
 
на спину, можно направить сухую речь
 
вверх — в направленьи исконно немых губерний.
 
Только мысль о себе и о большой стране
 
вас бросает в ночи от стены к стене,
 
на манер колыбельной.
 
 
 
Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле — спи.
 
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
 
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
 
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
 
«Кто там?» — и никогда не верь
 
отвечающим, кто там.
 
 
XII
 
 
Дверь скрипит. На пороге стоит треска.
 
Просит пить, естественно, ради Бога.
 
Не отпустишь прохожего без куска.
 
И дорогу покажешь ему. Дорога
 
извивается. Рыба уходит прочь.
 
Но другая, точь-в-точь
 
 
 
как ушедшая, пробует дверь носком.
 
(Меж собой две рыбы, что два стакана).
 
И всю ночь идут они косяком.
 
Но живущий около океана
 
знает, как спать, приглушив в ушах
 
мерный тресковый шаг.
 
 
 
Спи. Земля не кругла. Она
 
просто длинна: бугорки, лощины.
 
А длинней земли — океан: волна
 
набегает порой, как на лоб морщины,
 
на песок. А земли и волны длинней
 
лишь вереница дней.
 
 
 
И ночей. А дальше — туман густой:
 
рай, где есть ангелы, ад, где черти.
 
Но длинней стократ вереницы той
 
мысли о жизни и мысль о смерти.
 
Этой последней длинней в сто раз
 
мысль о Ничто; но глаз
 
 
 
вряд ли проникнет туда, и сам
 
закрывается, чтобы увидеть вещи.
 
Только так — во сне — и дано глазам
 
к вещи привыкнуть. И сны те вещи
 
или зловещи — смотря кто спит.
 
И дверью треска скрипит.
 
 
1975
 
  
Декабрь во Флоренции
 
 
Этот, уходя, не оглянулся…
 
Анна Ахматова
 
I
 
 
Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но
 
ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,
 
населенье гуляет над обмелевшим Арно,
 
напоминая новых четвероногих. Двери
 
хлопают, на мостовую выходят звери.
 
Что-то вправду от леса имеется в атмосфере
 
этого города. Это — красивый город,
 
где в известном возрасте просто отводишь взор от
 
человека и поднимаешь ворот.
 
 
II
 
 
Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые
 
сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и
 
твой подъезд в двух минутах от Синьории
 
намекает глухо, спустя века, на
 
причину изгнанья: вблизи вулкана
 
невозможно жить, не показывая кулака; но
 
и нельзя разжать его, умирая,
 
потому что смерть — это всегда вторая
 
Флоренция с архитектурой Рая.
 
 
III
 
 
В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли
 
тени. На Старом Мосту — теперь его починили —
 
где бюстует на фоне синих холмов Челлини,
 
бойко торгуют всяческой бранзулеткой;
 
волны перебирают ветку, журча за веткой.
 
И золотые пряди склоняющейся за редкой
 
вещью красавицы, роющейся меж коробок
 
под несытыми взглядами молодых торговок,
 
кажутся следом ангела в державе черноголовых.