Часть речи

Часть 1 из 19 Информация о книге
  Иосиф Бродский
 
  Часть речи
  Отцу и матери
 
  24 декабря 1971 года
  V. S.
 
  В Рождество все немного волхвы.
 В продовольственных слякоть и давка.
 Из-за банки кофейной халвы
 производит осаду прилавка
 грудой свертков навьюченный люд:
 каждый сам себе царь и верблюд.
 
  Сетки, сумки, авоськи, кульки,
 шапки, галстуки, сбитые набок.
 Запах водки, хвои и трески,
 мандаринов, корицы и яблок.
 Хаос лиц, и не видно тропы
 в Вифлеем из-за снежной крупы.
 
  И разносчики скромных даров
 в транспорт прыгают, ломятся в двери,
 исчезают в провалах дворов,
 даже зная, что пусто в пещере:
 ни животных, ни яслей, ни Той,
 над Которою — нимб золотой.
 
  Пустота. Но при мысли о ней
 видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
 Знал бы Ирод, что чем он сильней,
 тем верней, неизбежнее чудо.
 Постоянство такого родства —
 основной механизм Рождества.
 
  То и празднуют нынче везде,
 что Его приближенье, сдвигая
 все столы. Не потребность в звезде
 пусть еще, но уж воля благая
 в человеках видна издали,
 и костры пастухи разожгли.
 
  Валит снег; не дымят, но трубят
 трубы кровель. Все лица, как пятна.
 Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
 Кто грядет — никому непонятно:
 мы не знаем примет, и сердца
 могут вдруг не признать пришлеца.
 
  Но, когда на дверном сквозняке
 из тумана ночного густого
 возникает фигура в платке,
 и Младенца, и Духа Святого
 ощущаешь в себе без стыда;
 смотришь в небо и видишь — звезда.
 
 Январь 1972
 
  Одному тирану
   Он здесь бывал: еще не в галифе —
 в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
 Арестом завсегдатаев кафе
 покончив позже с мировой культурой,
 он этим как бы отомстил (не им,
 но Времени) за бедность, униженья,
 за скверный кофе, скуку и сраженья
 в двадцать одно, проигранные им.
 
  И Время проглотило эту месть.
 Теперь здесь людно, многие смеются,
 гремят пластинки. Но пред тем, как сесть
 за столик, как-то тянет оглянуться.
 Везде пластмасса, никель — все не то;
 в пирожных привкус бромистого натра.
 Порой, перед закрытьем, из театра
 он здесь бывает, но инкогнито.
 
  Когда он входит, все они встают.
 Одни — по службе, прочие — от счастья.
 Движением ладони от запястья
 он возвращает вечеру уют.
 Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда,
 и ест рогалик, примостившись в кресле,
 столь вкусный, что и мертвые «о да!»
 воскликнули бы, если бы воскресли.
 
 Январь 1972
 
  Похороны Бобо
 1
  Бобо мертва, но шапки недолой.
 Чем объяснить, что утешаться нечем.
 Мы не приколем бабочку иглой
 Адмиралтейства — только изувечим.
 
  Квадраты окон, сколько ни смотри
 по сторонам. И в качестве ответа
 на «Что стряслось» пустую изнутри
 открой жестянку: «Видимо, вот это».
 
  Бобо мертва. Кончается среда.
 На улицах, где не найдешь ночлега,
 белым-бело. Лишь черная вода
 ночной реки не принимает снега.
 
 
2
  Бобо мертва, и в этой строчке грусть.
 Квадраты окон, арок полукружья.
 Такой мороз, что коль убьют, то пусть
 из огнестрельного оружья.
 
  Прощай, Бобо, прекрасная Бобо.
 Слеза к лицу разрезанному сыру.
 Нам за тобой последовать слабо,
 но и стоять на месте не под силу.
 
  Твой образ будет, знаю наперед,
 в жару и при морозе-ломоносе
 не уменьшаться, но наоборот
 в неповторимой перспективе Росси.
 
 
3
  Бобо мертва. Вот чувство, дележу
 доступное, но скользкое, как мыло.
 Сегодня мне приснилось, что лежу
 в своей кровати. Так оно и было.
 
  Сорви листок, но дату переправь:
 нуль открывает перечень утратам.
 Сны без Бобо напоминают явь,
 и воздух входит в комнату квадратом.
 
  Бобо мертва. И хочется, уста
 слегка разжав, произнести: «Не надо».
 Наверно, после смерти — пустота.
 И вероятнее, и хуже Ада.
 
 
4
  Ты всем была. Но, потому что ты
 теперь мертва, Бобо моя, ты стала
 ничем — точнее, сгустком пустоты.
 Что тоже, как подумаешь, немало.
 
  Бобо мертва. На круглые глаза
 вид горизонта действует, как нож, но
 тебя, Бобо, Кики или Заза
 им не заменят. Это невозможно.
 
  Идет четверг. Я верю в пустоту.
 В ней как в Аду, но более херово.
 И новый Дант склоняется к листу
 и на пустое место ставит слово.
 
 1972
Перейти к странице:
Следующая страница