Урания

IV
 
 
Развевающиеся занавески летних
 
сумерек! крынками полный ледник,
 
сталин или хрущев последних
 
тонущих в треске цикад известий,
 
варенье, сделанное из местной
 
брусники. Обмазанные известкой
 
 
 
щиколотки яблоневой аллеи
 
чем темнее становится, тем белее;
 
а дальше высятся бармалеи
 
настоящих деревьев в сгущенной синьке
 
вечера. Кухни, зады, косынки,
 
слюдяная форточка керосинки
 
 
 
с адским пламенем. Ужины на верандах!
 
Картошка во всех ее вариантах.
 
Лук и редиска невероятных
 
размеров, укроп, огурцы из кадки,
 
помидоры, и все это — прямо с грядки,
 
и, наконец, наигравшись в прятки,
 
 
 
пыльные емкости! Копоть лампы.
 
Пляска теней на стене. Таланты
 
и поклонники этого действа. Латы
 
самовара и рафинад, от соли
 
отличаемый с помощью мухи. Соло
 
удода в малиннике. Или — ссоры
 
 
 
лягушек в канаве у сеновала.
 
И в латах кипящего самовара —
 
ужимки вытянутого овала,
 
шорох газеты, курлы отрыжек;
 
из гостиной доносится четкий «чижик»;
 
и мысль Симонида насчет лодыжек
 
 
 
избавляет на миг каленый
 
взгляд от обоев и ответвлений
 
боярышника: вид коленей
 
всегда недостаточен. Тем дороже
 
тело, что ткань, его скрыв, похоже
 
помогает скользить по коже,
 
 
 
лишенной узоров, присущих ткани,
 
вверх. Тем временем чай в стакане,
 
остывая, туманит грани,
 
и пламя в лампе уже померкло.
 
А после под одеялом мелко
 
дрожит, тускло мерцая, стрелка
 
 
 
нового компаса, определяя
 
Север не хуже, чем удалая
 
мысль прокурора. Обрывки лая,
 
пазы в рассохшемся табурете,
 
сонное кукареку в подклети,
 
крик паровоза. Потом и эти
 
 
 
звуки смолкают. И глухо — глуше,
 
чем это воспринимают уши —
 
листва, бесчисленная, как души
 
живших до нас на земле, лопочет
 
нечто на диалекте почек,
 
как языками, чей рваный почерк
 
 
 
— кляксы, клинопись лунных пятен —
 
ни тебе, ни стене невнятен.
 
И долго среди бугров и вмятин
 
матраса вертишься, расплетая,
 
где иероглиф, где запятая;
 
и снаружи шумит густая,
 
 
 
еще не желтая, мощь Китая.
 
 
1981
 
  
Прилив
 
I
 
 
В северной части мира я отыскал приют,
 
в ветреной части, где птицы, слетев со скал,
 
отражаются в рыбах и, падая вниз, клюют
 
с криком поверхность рябых зеркал.
 
 
 
Здесь не прийти в себя, хоть запрись на ключ.
 
В доме — шаром покати, и в станке — кондей.
 
Окно с утра занавешено рванью туч.
 
Мало земли, и не видать людей.
 
 
 
В этих широтах панует вода. Никто
 
пальцем не ткнет в пространство, чтоб крикнуть: «вон!»
 
Горизонт себя выворачивает, как пальто,
 
наизнанку с помощью рыхлых волн.
 
 
 
И себя отличить не в силах от снятых брюк,
 
от висящей фуфайки — знать, чувств в обрез
 
либо лампа темнит — трогаешь ихний крюк,
 
чтобы, руку отдернув, сказать: «воскрес».
 
 
II
 
 
В северной части мира я отыскал приют,
 
между сырым аквилоном и кирпичом,
 
здесь, где подковы волн, пока их куют,
 
обрастают гривой и ни на чем
 
 
 
не задерживаются, точно мозг, топя
 
в завитках перманента набрякший перл.
 
Тот, кто привел их в движение, на себя
 
приучить их оглядываться не успел!
 
 
 
Здесь кривится губа, и не стоит базлать
 
про квадратные вещи, ни про свои черты,
 
потому что прибой неизбежнее, чем базальт,
 
чем прилипший к нему человек, чем ты.
 
 
 
И холодный порыв затолкает обратно в пасть
 
лай собаки, не то, что твои слова.
 
При отсутствии эха вещь, чтоб ее украсть,
 
увеличить приходится раза в два.
 
 
III
 
 
В ветреной части мира я отыскал приют.
 
Для нее я — присохший ком, но она мне — щит.
 
Здесь меня найдут, если за мной придут,
 
потому что плотная ткань завсегда морщит
 
 
 
в этих широтах цвета дурных дрожжей;
 
карту избавив от пограничных дрязг,
 
точно скатерть, составленная из толчеи ножей,
 
расстилается, издавая лязг.
 
 
 
И, один приглашенный на этот бескрайний пир,
 
я о нем отзовусь, кости не в пример, тепло.
 
Потому что, как ни считай, я из чаши пил
 
больше, чем по лицу текло.
 
 
 
Нелюдей от живых хорошо отличать в длину.
 
Но покуда Борей забираться в скулу горазд
 
и пока толковище в разгаре, пока волну
 
давит волна, никто тебя не продаст.
 
 
IV
 
 
В северной части мира я водрузил кирпич!
 
Знай, что душа со временем пополам
 
может все повторить, как попугай, опричь
 
непрерывности, свойственной местным сырым делам!
 
 
 
Так, кромсая отрез, кравчик кричит: «сукно!»
 
Можно выдернуть нитку, но не найдешь иглы.
 
Плюс пустые дома стоят как давным-давно
 
отвернутые на бану углы.
 
 
 
В ветреной части мира я отыскал приют.
 
Здесь никто не крикнет, что ты чужой,
 
убирайся назад, и за постой берут
 
выцветаньем зрачка, ржавою чешуей.
 
 
 
И фонарь на молу всю ночь дребезжит стеклом,
 
как монах либо мусор, обутый в жесть.
 
И громоздкая письменность с ревом идет на слом,
 
никому не давая себя прочесть.