Урания

II
 
 
Воздух, бесцветный вблизи, в пейзаже
 
выглядит синим. Порою — даже
 
темно-синим. Возможно, та же
 
вещь случается с зеленью: удаленность
 
взора от злака и есть зеленость
 
оного злака. В июле склонность
 
 
 
флоры к разрыву с натуралистом,
 
дав потемнеть и набрякнуть листьям,
 
передается с загаром лицам.
 
Сумма красивых и некрасивых,
 
удаляясь и приближаясь, в силах
 
глаз измучить почище синих
 
 
 
и зеленых пространств. Окраска
 
вещи на самом деле маска
 
бесконечности, жадной к деталям. Масса,
 
увы, не кратное от деленья
 
энергии на скорость зренья
 
в квадрате, но ощущенье тренья
 
 
 
о себе подобных. Вглядись в пространство!
 
в его одинаковое убранство
 
поблизосте и вдалеке! в упрямство,
 
с каким, независимо от размера,
 
зелень и голубая сфера
 
сохраняет колер. Это — почти что вера,
 
 
 
род фанатизма! Жужжанье мухи,
 
увязшей в липучке, — не голос муки,
 
но попытка автопортрета в звуке
 
«ж». Подобие алфавита,
 
тело есть знак размноженья вида
 
за горизонт. И пейзаж — лишь свита
 
 
 
убежавших в Азию, к стройным пальмам,
 
особей. Верное ставням, спальням,
 
утро в июле мусолит пальцем
 
пачки жасминовых ассигнаций,
 
лопаются стручки акаций,
 
и воздух прозрачнее комбинаций
 
 
 
спящей красавицы. Душный июль! Избыток
 
зелени и синевы — избитых
 
форм бытия. И в глазных орбитах —
 
остановившееся, как Аттила
 
перед мятым щитом, светило:
 
дальше попросту не хватило
 
 
 
означенной голубой кудели
 
воздуха. В одушевленном теле
 
свет узнает о своем пределе
 
и преломляется, как в итоге
 
длинной дороги, о чьем истоке
 
лучше не думать. В конце дороги —
 
 
III
 
 
бабочки, мальвы, благоуханье сена,
 
река вроде Оредежи или Сейма,
 
расположившиеся подле семьи
 
дачников, розовые наяды,
 
их рискованные наряды,
 
плеск; пронзительные рулады
 
 
 
соек тревожат прибрежный тальник,
 
скрывающий белизну опальных
 
мест у скидывающих купальник
 
в зарослях; запах хвои, обрывы
 
цвета охры; жара, наплывы
 
облаков; и цвета мелкой рыбы
 
 
 
волны. О, водоемы лета! Чаще
 
всего блестящие где-то в чаще
 
пруды или озера — части
 
воды, окруженные сушей; шелест
 
осоки и камышей, замшелость
 
коряги, нежная ряска, прелесть
 
 
 
желтых кувшинок, бесстрастность лилий,
 
водоросли — или рай для линий —
 
и шастающий, как Христос, по синей
 
глади жук-плавунец. И порою окунь
 
всплеснет, дабы окинуть оком
 
мир. Так высовываются из окон
 
 
 
и немедленно прячутся, чтоб не выпасть.
 
Лето! пора рубах на выпуск,
 
разговоров про ядовитость
 
грибов, о поганках, о белых пятнах
 
мухоморов, полемики об опятах
 
и сморчках; тишины объятых
 
 
 
сонным покоем лесных лужаек,
 
где в полдень истома глаза смежает,
 
где пчела, если вдруг ужалит,
 
то приняв вас сослепу за махровый
 
мак или за вещь, коровой
 
оставленную, и взлетает, пробой
 
 
 
обескуражена и громоздка.
 
Лес — как ломаная расческа.
 
И внезапная мысль о себе подростка:
 
«выше кустарника, ниже ели»
 
оглушает его на всю жизнь. И еле
 
видный жаворонок сыплет трели
 
 
 
с высоты. Лето! пора зубрежки
 
к экзаменам формул, орла и решки;
 
прыщи, бубоны одних, задержки
 
других — от страха, что не осилишь;
 
силуэты техникумов, училищ,
 
даже во сне. Лишь хлысты удилищ
 
 
 
с присвистом прочь отгоняют беды.
 
В образовавшиеся просветы
 
видны сандалии, велосипеды
 
в траве; никелированные педали
 
как петлицы кителей, как медали.
 
В их резине и в их металле
 
 
 
что-то от будущего, от века
 
Европы, железных дорог — чья ветка
 
и впрямь, как от порыва ветра,
 
дает зеленые полустанки —
 
лес, водокачка, лицо крестьянки,
 
изгородь — и из твоей жестянки
 
 
 
расползаются вправо-влево
 
вырытые рядом со стенкой хлева
 
червяки. А потом — телега
 
с наваленными на нее кулями
 
и бегущий убранными полями
 
проселок. И где-то на дальнем плане
 
 
 
церковь — графином, суслоны, хаты,
 
крытые шифером с толью скаты
 
и стекла, ради чьих рам закаты
 
и существуют. И тень от спицы,
 
удлиняясь до польской почти границы,
 
бежит вдоль обочины за матерком возницы
 
 
 
как лохматая Жучка, она же Динка;
 
и ты глядишь на носок ботинка,
 
в зубах травинка, в мозгу блондинка
 
с каменной дачей — и в верхотуре
 
только журавль, а не вестник бури.
 
Слава нормальной температуре! —
 
 
 
на десять градусов ниже тела.
 
Слава всему, до чего есть дело.
 
Всему, что еще вам не надоело!
 
Рубашке болтающейся, подсохнув,
 
панаме, выглядящей, как подсолнух,
 
вальсу издалека «На сопках».