Остановка в пустыне

  
«Под вечер он видит, застывши в дверях…»
 
1
 
 
Под вечер он видит, застывши в дверях:
 
два всадника скачут в окрестных полях,
 
как будто по кругу, сквозь рощу и гать,
 
и долго не могут друг друга догнать.
 
То бросив поводья, поникнув, устав,
 
то снова в седле возбужденно привстав,
 
и быстро по светлому склону холма,
 
то в рощу опять, где сгущается тьма.
 
 
 
Два всадника скачут в вечерней грязи,
 
не только от дома, от сердца вблизи,
 
друг друга они окликают, зовут,
 
небесные рати за рощу плывут.
 
И так никогда им на свете вдвоем
 
сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем,
 
не ехать ввиду станционных постов,
 
как будто меж ними не сотня кустов!
 
 
 
Вечерние призраки! — где их следы,
 
не видеть двойного им всплеска воды,
 
их вновь возвращает к себе тишина,
 
он знает из окриков их имена.
 
По сельской дороге в холодной пыли,
 
под черными соснами, в комьях земли,
 
два всадника скачут над бледной рекой,
 
два всадника скачут: тоска и покой.
 
 
2
 
 
Пустая дорога под соснами спит,
 
смолкает за стеклами топот копыт,
 
я знаю обоих, я знаю давно:
 
так сердце звучит, как им мчаться дано.
 
 
 
Так сердце стучит: за ударом удар,
 
с полей наплывает холодный угар,
 
и волны сверкают в прибрежных кустах,
 
и громко играет любимый состав.
 
 
 
Растаял их топот, а сердце стучит!
 
Нисходит на шепот, но все ж не молчит,
 
и, значит, они продолжают скакать!
 
Способны умолкнуть, не могут — смолкать.
 
 
 
Два всадника мчатся в полночную мглу,
 
один за другим, пригибаясь к седлу,
 
по рощам и рекам, по черным лесам,
 
туда, где удастся им взмыть к небесам.
 
 
3
 
 
Июльскою ночью в поселке темно.
 
Летит мошкара в золотое окно.
 
Горячий приемник звенит на полу,
 
и смелый Гиллеспи подходит к столу.
 
 
 
От черной печали до твердой судьбы,
 
от шума в начале до ясной трубы,
 
от лирики друга до счастья врага
 
на свете прекрасном всего два шага.
 
 
 
Я жизни своей не люблю, не боюсь,
 
я с веком своим ни за что не борюсь.
 
Пускай что угодно вокруг говорят,
 
меня беспокоят, его веселят.
 
 
 
У каждой околицы этой страны,
 
на каждой ступеньке, у каждой стены,
 
в недальное время, брюнет иль блондин,
 
появится дух мой, в двух лицах един.
 
 
 
И просто за смертью, на первых порах,
 
хотя бы вот так, как развеянный прах,
 
потомков застав над бумагой с утра,
 
хоть пылью коснусь дорогого пера.
 
 
4
 
 
Два всадника скачут в пространстве ночном,
 
кустарник распался в тумане речном,
 
то дальше, то ближе, за юной тоской
 
несется во мраке прекрасный покой.
 
 
 
Два всадника скачут, их тени парят.
 
Над сельской дорогой все звезды горят.
 
Копыта стучат по заснувшей земле.
 
Мужчина и женщина едут во мгле.
 
 
Июнь 1962
 
  
«Огонь, ты слышишь, начал угасать…»
 
 
 
Огонь, ты слышишь, начал угасать.
 
А тени по углам — зашевелились.
 
Уже нельзя в них пальцем указать,
 
прикрикнуть, чтоб они остановились.
 
Да, воинство сие не слышит слов.
 
Построилось в каре, сомкнулось в цепи.
 
Бесшумно наступает из углов,
 
и я внезапно оказался в центре.
 
Все выше снизу взрывы темноты.
 
Подобны восклицательному знаку.
 
Все гуще тьма слетает с высоты,
 
до подбородка, комкает бумагу.
 
Теперь исчезли стрелки на часах.
 
Не только их не видно, но не слышно.
 
И здесь остался только блик в глазах,
 
застывших неподвижно. Неподвижно.
 
Огонь угас. Ты слышишь: он угас.
 
Горючий дым под потолком витает.
 
Но этот блик — не покидает глаз.
 
Вернее, темноты не покидает.
 
 
1962
 
  
Глаголы
 
 
 
Меня окружают молчаливые глаголы,
 
похожие на чужие головы
 
глаголы,
 
голодные глаголы, голые глаголы,
 
главные глаголы, глухие глаголы.
 
 
 
Глаголы без существительных. Глаголы — просто.
 
Глаголы,
 
которые живут в подвалах,
 
говорят — в подвалах, рождаются — в подвалах
 
под несколькими этажами
 
всеобщего оптимизма.
 
 
 
Каждое утро они идут на работу,
 
раствор мешают и камни таскают,
 
но, возводя город, возводят не город,
 
а собственному одиночеству памятник воздвигают.
 
 
 
И уходя, как уходят в чужую память,
 
мерно ступая от слова к слову,
 
всеми своими тремя временами
 
глаголы однажды восходят на Голгофу.
 
 
 
И небо над ними
 
как птица над погостом,
 
и, словно стоя
 
перед запертой дверью,
 
некто стучит, забивая гвозди
 
в прошедшее,
 
в настоящее,
 
в будущее время.
 
 
 
Никто не придет, и никто не снимет.
 
Стук молотка
 
вечным ритмом станет.
 
 
 
Земли гипербол лежит под ними,
 
как небо метафор плывет над нами!
 
 
1960