Остановка в пустыне

III
 
 
Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
 
Через двадцать лет я приду за креслом,
 
на котором ты предо мной сидела
 
в день, когда для Христова тела
 
завершались распятья муки —
 
в пятый день Страстной ты сидела, руки
 
скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
 
И на всех перекрестках белели вербы.
 
Ты сложила руки на зелень платья,
 
не рискуя их раскрывать в объятья.
 
 
IV
 
 
Данная поза, при всей приязни,
 
это лучшая гемма для нашей жизни.
 
И она отнюдь не недвижность. Это —
 
апофеоз в нас самих предмета:
 
замена смиренья простым покоем.
 
То есть, новый вид христианства, коим
 
долг дорожить и стоять на страже
 
тех, кто, должно быть, способен, даже
 
когда придет Гавриил с трубою,
 
мертвый предмет продолжать собою!
 
 
V
 
 
У пророков не принято быть здоровым.
 
Прорицатели в массе увечны. Словом,
 
я не более зряч, чем назонов Калхас.
 
Потому прорицать — все равно, что кактус
 
или львиный зев подносить к забралу.
 
Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
 
Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
 
на тебя похожих наощупь, в мире,
 
что называется, кот наплакал.
 
Какова твоя жертва, таков оракул.
 
 
VI
 
 
Ты, несомненно, простишь мне этот
 
гаерский тон. Это — лучший метод
 
сильные чувства спасти от массы
 
слабых. Греческий принцип маски
 
снова в ходу. Ибо в наше время
 
сильные гибнут. Тогда как племя
 
слабых — плодится и врозь и оптом.
 
Прими же сегодня, как мой постскриптум
 
к теории Дарвина, столь пожухлой,
 
эту новую правду джунглей.
 
 
VII
 
 
Через двадцать лет, ибо легче вспомнить
 
то, что отсутствует, чем восполнить
 
это чем-то иным снаружи;
 
ибо отсутствие права хуже,
 
чем твое отсутствие, — новый Гоголь,
 
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
 
без оглядки вспять, без былой опаски, —
 
как волшебный фонарь Христовой Пасхи
 
оживляет под звуки воды из крана
 
спинку кресла пустого, как холст экрана.
 
 
VIII
 
 
В нашем прошлом — величье. В грядущем — проза.
 
Ибо с кресла пустого не больше спроса,
 
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
 
руки сложив, как писал я выше.
 
Впрочем, в сумме своей наших дней объятья
 
много меньше раскинутых рук распятья.
 
Так что эта находка певца хромого
 
сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
 
предо мной маячит подобьем вето
 
на прыжки в девяностые годы века.
 
 
IX
 
 
Если меня не спасет та птичка,
 
то есть, если она не снесет яичка
 
и в сем лабиринте без Ариадны
 
(ибо у смерти есть варианты,
 
предвидеть которые — тоже доблесть)
 
я останусь один и, увы, сподоблюсь
 
холеры, доноса, отправки в лагерь,
 
то — если только не ложь, что Лазарь
 
был воскрешен, то я сам воскресну.
 
Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.
 
 
X
 
 
Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
 
То есть некуда так поспешать. Едва ли
 
может крепкому креслу грозить погибель.
 
Ибо у нас на Востоке мебель
 
служит трем поколеньям кряду.
 
А я исключаю пожар и кражу.
 
Страшней, что смешать его могут с кучей
 
других при уборке. На этот случай
 
я даже сделать готов зарубки,
 
изобразив голубка голубки.
 
 
XI
 
 
Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
 
по общим орбитам столов и стульев
 
кресло твое по ночной столовой.
 
Клеймо — не позор, а основа новой
 
астрономии, что — перейдем на шепот —
 
подтверждает армейско-тюремный опыт:
 
заклейменные вещи — источник твердых
 
взглядов на мир у живых и мертвых.
 
Так что мне не взирать, как в подобны лица,
 
на похожие кресла с тоской Улисса.
 
 
XII
 
 
Я — не сборщик реликвий. Подумай, если
 
эта речь длинновата, что речь о кресле
 
только повод проникнуть в другие сферы.
 
Ибо от всякой великой веры
 
остаются, как правило, только мощи.
 
Так суди же о силе любви, коль вещи
 
те, к которым ты прикоснулась ныне,
 
превращаю — при жизни твоей — в святыни.
 
Посмотри: доказуют такие нравы
 
не величье певца, но его державы.
 
 
XIII
 
 
Русский орел, потеряв корону,
 
напоминает сейчас ворону.
 
Его, горделивый недавно, клекот
 
теперь превратился в картавый рокот.
 
Это — старость орлов или — голос страсти,
 
обернувшийся следствием, эхом власти.
 
И любовная песня — немногим тише.
 
Любовь — имперское чувство. Ты же
 
такова, что Россия, к своей удаче,
 
говорить не может с тобой иначе.
 
 
XIV
 
 
Кресло стоит и вбирает теплый
 
воздух прихожей. В стояк за каплей
 
падает капля из крана. Скромно
 
стрекочет будильник под лампой. Ровно
 
падает свет на пустые стены
 
и на цветы у окна, чьи тени
 
стремятся за раму продлить квартиру.
 
И вместе все создает картину
 
того в этот миг — и вдали, и возле —
 
как было до нас. И как будет после.