Остановка в пустыне

VI
 
 
Фройляйн, скажите: вас ист дас «инкубус»?
 
Инкубус дас ист айне кляйне глобус.
 
Нох гроссер дихтер Гете задал ребус.
 
Унд ивиковы злые журавли,
 
из веймарского выпорхнув тумана,
 
ключ выхватили прямо из кармана.
 
И не спасла нас зоркость Эккермана.
 
И мы теперь, матрозен, на мели.
 
 
 
Есть истинно духовные задачи.
 
А мистика есть признак неудачи
 
в попытке с ними справиться. Иначе,
 
их бин, не стоит это толковать.
 
Цумбайшпиль, потолок — предверье крыши.
 
Поэмой больше, человеком — ницше.
 
Я вспоминаю Богоматерь в нише,
 
обильный фриштик, поданный в кровать.
 
 
 
Опять зептембер. Скука. Полнолунье.
 
В ногах мурлычет серая колдунья.
 
А под подушку положил колун я…
 
Сейчас бы шнапсу… это… апгемахт.
 
Яволь. Зептембер. Портится характер.
 
Буксует в поле тарахтящий трактор.
 
Их либе жизнь и «Фелькиш Беобахтер».
 
Гут нахт, майн либе геррен. Я. Гут нахт.
 
 
Сентябрь 1965, Норенская
 
  
Остановка в пустыне
 
 
 
Теперь так мало греков в Ленинграде,
 
что мы сломали Греческую церковь,
 
дабы построить на свободном месте
 
концертный зал. В такой архитектуре
 
есть что-то безнадежное. А впрочем,
 
концертный зал на тыщу с лишним мест
 
не так уж безнадежен: это — храм,
 
и храм искусства. Кто же виноват,
 
что мастерство вокальное дает
 
сбор больший, чем знамена веры?
 
Жаль только, что теперь издалека
 
мы будем видеть не нормальный купол,
 
а безобразно плоскую черту.
 
Но что до безобразия пропорций,
 
то человек зависит не от них,
 
а чаще от пропорций безобразья.
 
 
 
Прекрасно помню, как ее ломали.
 
Была весна, и я как раз тогда
 
ходил в одно татарское семейство,
 
неподалеку жившее. Смотрел
 
в окно и видел Греческую церковь.
 
Все началось с татарских разговоров;
 
а после в разговор вмешались звуки,
 
сливавшиеся с речью поначалу,
 
но вскоре — заглушившие ее.
 
В церковный садик въехал экскаватор
 
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
 
И стены стали тихо поддаваться.
 
Смешно не поддаваться, если ты
 
стена, а пред тобою — разрушитель.
 
 
 
К тому же экскаватор мог считать
 
ее предметом неодушевленным
 
и, до известной степени, подобным
 
себе. А в неодушевленном мире
 
не принято давать друг другу сдачи.
 
Потом — туда согнали самосвалы,
 
бульдозеры… И как-то в поздний час
 
сидел я на развалинах абсиды.
 
В провалах алтаря зияла ночь.
 
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
 
смотрел на убегавшие трамваи,
 
на вереницу тусклых фонарей.
 
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
 
теперь я видел через призму церкви.
 
 
 
Когда-нибудь, когда не станет нас,
 
точнее — после нас, на нашем месте
 
возникнет тоже что-нибудь такое,
 
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
 
Но знавших нас не будет слишком много.
 
Вот так, по старой памяти, собаки
 
на прежнем месте задирают лапу.
 
Ограда снесена давным-давно,
 
но им, должно быть, грезится ограда.
 
Их грезы перечеркивают явь.
 
А может быть, земля хранит тот запах:
 
асфальту не осилить запах псины.
 
И что им этот безобразный дом!
 
Для них тут садик, говорят вам — садик.
 
А то, что очевидно для людей,
 
собакам совершенно безразлично.
 
Вот это и зовут: «собачья верность».
 
И если довелось мне говорить
 
всерьез об эстафете поколений,
 
то верю только в эту эстафету.
 
Вернее, в тех, кто ощущает запах.
 
 
 
Так мало нынче в Ленинграде греков,
 
да и вообще — вне Греции — их мало.
 
По крайней мере, мало для того,
 
чтоб сохранить сооруженья веры.
 
А верить в то, что мы сооружаем,
 
от них никто не требует. Одно,
 
должно быть, дело нацию крестить,
 
а крест нести — уже совсем другое.
 
У них одна обязанность была.
 
Они ее исполнить не сумели.
 
Непаханое поле заросло.
 
«Ты, сеятель, храни свою соху,
 
а мы решим, когда нам колоситься».
 
Они свою соху не сохранили.
 
 
 
Сегодня ночью я смотрю в окно
 
и думаю о том, куда зашли мы?
 
И от чего мы больше далеки:
 
от православья или эллинизма?
 
К чему близки мы? Что там, впереди?
 
Не ждет ли нас теперь другая эра?
 
И если так, то в чем наш общий долг?
 
И что должны мы принести ей в жертву?
 
 
1966
 
  
Прощайте, мадемуазель Вероника
 
I
 
 
Если кончу дни под крылом голубки,
 
что вполне реально, раз мясорубки
 
становятся роскошью малых наций —
 
после множества комбинаций
 
Марс перемещается ближе к пальмам;
 
а сам я мухи не трону пальцем
 
даже в ее апогей, в июле —
 
словом, если я не умру от пули,
 
если умру в постели, в пижаме,
 
ибо принадлежу к великой державе,
 
 
II
 
 
то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
 
не сумев отоварить лавровый отблеск,
 
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
 
бросить свое семейство — через
 
двадцать лет, окружен опекой,
 
по причине безумия, в дом с аптекой
 
я приду пешком, если хватит силы,
 
за единственным, что о тебе в России
 
мне напомнит. Хоть против правил
 
возвращаться за тем, что другой оставил.