Остановка в пустыне
Часть 12 из 31 Информация о книге
Шесть лет спустя
М. Б.
Так долго вместе прожили, что вновьвторое января пришлось на вторник,что удивленно поднятая бровь,как со стекла автомобиля — дворник,с лица сгоняла смутную печаль,незамутненной оставляя даль.Так долго вместе прожили, что снегколь выпадет, то думалось — навеки,что, дабы не зажмуривать ей век,я прикрывал ладонью их, и веки,не веря, что их пробуют спасти,метались там, как бабочки в горсти.Так чужды были всякой новизне,что тесные объятия во снебесчестили любой психоанализ;что губы, припадавшие к плечу,с моими, задувавшими свечу,не видя дел иных, соединялись.Так долго вместе прожили, что розсемейство на обшарпанных обояхсменилось целой рощею берез,и деньги появились у обоих,и тридцать дней над морем, языкат,грозил пожаром Турции закат.Так долго вместе прожили без книг,без мебели, без утвари, на старомдиванчике, что — прежде чем возник —был треугольник перпендикуляром,восставленным знакомыми стоймянад слившимися точками двумя.Так долго вместе прожили мы с ней,что сделали из собственных тенеймы дверь себе — работаешь ли, спишь ли,но створки не распахивались врозь,и мы прошли их, видимо, насквозьи черным ходом в будущее вышли.ФОНТАН
«Садовник в ватнике, как дрозд…»
Садовник в ватнике, как дрозд,по лестнице на ветку влез,тем самым перекинув мостк пернатым от двуногих здесь.Но, вместо щебетанья, вдруг,в лопатках возбуждая дрожь,раздался характерный звук:звук трения ножа о нож.Вот в этом-то у певчих птицс двуногими и весь разрыв(не меньший, чем в строеньи лиц),что ножницы, как клюв, раскрыв,на дереве, в разгар зимы,скрипим, а не поем как раз.Не слишком ли отстали мыот тех, кто «отстает от нас»?Помножив краткость бытияна гнездышки и забытьепри пеньи, полагаю я,мы место уточним свое.Обоз
Скрип телег тем сильней,чем больше вокруг теней,сильней, чем дальше ониот колючей стерни.Из колеи в колеюдерут они глотку своютем громче, чем дальше луг,чем гуще листва вокруг.Вершина голой ольхии желтых берез верхивидят, уняв озноб,как смотрит связанный снопв чистый небесный свод.Опять коряга, и вотдеревья слышат не птиц,а скрип деревянных спици громкую брань возниц.С грустью и с нежностью
А. Горбунову
На ужин вновь была лапша, и ты,Мицкевич, отодвинув миску,сказал, что обойдешься без еды.Поэтому и я, без рискумедбрату показаться бунтарем,последовал чуть позже за тобоюв уборную, где пробыл до отбоя.«Февраль всегда идет за январем,а дальше — март». — Обрывки разговора,сверканье кафеля, фарфора;вода звенела хрусталем.Мицкевич лег, в оранжевый волчокуставив свой невидящий зрачок.А может, там судьба ему видна…Бабанов в коридор медбрата вызвал.Я замер возле темного окна,и за спиною грохал телевизор.«Смотри-ка, Горбунов, какой там хвост!»«А глаз какой!» — «А видишь тот наростнад плавником?» — «Похоже на нарыв».Так в феврале мы, рты раскрыв,таращились в окно на звездных Рыб,сдвигая лысоватые затылки,в том месте, где мокрота на полу.Где рыбу подают порой к столу,но к рыбе не дают ножа и вилки.В распутицу
Дорогу развезлокак реку.Я погрузил веслов телегу,спасательный овалнамасливна всякий случай. Сталзапаслив.Дорога как река,зараза.Мережей рыбака —тень вяза.Коню не до ухипод носом.Тем более, хи-хи,колесам.Не то, чтобы весна,но вроде.Разброд и кривизна.В разбродедеревни — все подрядхромая.Лишь полный скуки взгляд —прямая.Кустарники скребутпо борту.Спасательный хомут —на морду.Над яблоней моей,над серой,восьмерка журавлей —на Север.Воззри сюда, о друг —потомок:во всеоружьи дуг,постромок,и двадцати пятиот роду,пою на полпутив природу.