Конец прекрасной эпохи

___
 
 
Генерал! Вы знаете, я не трус.
 
Выньте досье, наведите справки.
 
К пуле я безразличен. Плюс
 
я не боюсь ни врага, ни ставки.
 
Пусть мне прилепят бубновый туз
 
между лопаток — прошу отставки!
 
 
 
Я не хочу умирать из-за
 
двух или трех королей, которых
 
я вообще не видал в глаза
 
(дело не в шорах, но в пыльных шторах).
 
Впрочем, и жить за них тоже мне
 
неохота. Вдвойне.
 
 
 
Генерал! Мне все надоело. Мне
 
скучен крестовый поход. Мне скучен
 
вид застывших в моем окне
 
гор, перелесков, речных излучин.
 
Плохо, ежели мир вовне
 
изучен тем, кто внутри измучен.
 
 
 
Генерал! Я не думаю, что ряды
 
ваши покинув, я их ослаблю.
 
В этом не будет большой беды:
 
я не солист, но я чужд ансамблю.
 
Вынув мундштук из своей дуды,
 
жгу свой мундир и ломаю саблю.
 
 
___
 
 
Птиц не видать, но они слышны.
 
Снайпер, томясь от духовной жажды,
 
то ли приказ, то ль письмо жены,
 
сидя на ветке, читает дважды,
 
и берет от скуки художник наш
 
пушку на карандаш.
 
 
 
Генерал! Только Время оценит вас,
 
ваши Канны, флеши, каре, когорты.
 
В академиях будут впадать в экстаз;
 
ваши баталии и натюрморты
 
будут служить расширенью глаз,
 
взглядов на мир и вообще аорты.
 
 
 
Генерал! Я вам должен сказать, что вы
 
вроде крылатого льва при входе
 
в некий подъезд. Ибо вас, увы,
 
не существует вообще в природе.
 
Нет, не то чтобы вы мертвы
 
или же биты — вас нет в колоде.
 
 
 
Генерал! Пусть меня отдадут под суд!
 
Я вас хочу ознакомить с делом:
 
сумма страданий дает абсурд;
 
пусть же абсурд обладает телом!
 
И да маячит его сосуд
 
чем-то черным на чем-то белом.
 
 
 
Генерал, скажу вам еще одно:
 
Генерал! Я взял вас для рифмы к слову
 
«умирал» — что было со мною, но
 
Бог до конца от зерна полову
 
не отделил, и сейчас ее
 
употреблять — вранье.
 
 
___
 
 
На пустыре, где в ночи горят
 
два фонаря и гниют вагоны,
 
наполовину с себя наряд
 
сняв шутовской и сорвав погоны,
 
я застываю, встречая взгляд
 
камеры Лейц или глаз Горгоны.
 
 
 
Ночь. Мои мысли полны одной
 
женщиной, чудной внутри и в профиль.
 
То, что творится сейчас со мной,
 
ниже небес, но превыше кровель.
 
То, что творится со мной сейчас,
 
не оскорбляет вас.
 
 
___
 
 
Генерал! Вас нету, и речь моя
 
обращена, как обычно, ныне
 
в ту пустоту, чьи края — края
 
некой обширной, глухой пустыни,
 
коей на картах, что вы и я
 
видеть могли, даже нет в помине.
 
 
 
Генерал! Если все-таки вы меня
 
слышите, значит, пустыня прячет
 
некий оазис в себе, маня
 
всадника этим; а всадник, значит,
 
я; я пришпориваю коня;
 
конь, генерал, никуда не скачет.
 
 
 
Генерал! Воевавший всегда как лев,
 
я оставляю пятно на флаге.
 
Генерал, даже карточный домик — хлев.
 
Я пишу вам рапорт, припадаю к фляге.
 
Для переживших великий блеф
 
жизнь оставляет клочок бумаги.
 
 
Осень 1968
 
  
Посвящается Ялте
 
 
 
История, рассказанная ниже,
 
правдива. К сожаленью, в наши дни
 
не только ложь, но и простая правда
 
нуждается в солидных подтвержденьях
 
и доводах. Не есть ли это знак,
 
что мы вступаем в совершенно новый,
 
но грустный мир? Доказанная правда
 
есть, собственно, не правда, а всего
 
лишь сумма доказательств. Но теперь
 
не говорят «я верю», а «согласен».
 
 
 
В атомный век людей волнует больше
 
не вещи, а строение вещей.
 
И как ребенок, распатронив куклу,
 
рыдает, обнаружив в ней труху,
 
так подоплеку тех или иных
 
событий мы обычно принимаем
 
за самые событья. В этом есть
 
свое очарование, поскольку
 
мотивы, отношения, среда
 
и прочее — все это жизнь. А к жизни
 
нас приучили относиться как
 
к объекту наших умозаключений.
 
 
 
И кажется порой, что нужно только
 
переплести мотивы, отношенья,
 
среду, проблемы — и произойдет
 
событие; допустим — преступленье.
 
Ан нет. За окнами — обычный день,
 
накрапывает дождь, бегут машины,
 
и телефонный аппарат (клубок
 
катодов, спаек, клемм, сопротивлений)
 
безмолвствует. Событие, увы,
 
не происходит. Впрочем, слава богу.
 
 
 
Описанное здесь случилось в Ялте.
 
Естественно, что я пойду навстречу
 
указанному выше представленью
 
о правде — то есть стану потрошить
 
ту куколку. Но да простит меня
 
читатель добрый, если кое-где
 
прибавлю к правде элемент искусства,
 
которое, в конечном счете, есть
 
основа всех событий (хоть искусство
 
писателя не есть искусство жизни,
 
а лишь его подобье).
 
Показанья
 
свидетелей даются в том порядке,
 
в каком они снимались. Вот пример
 
зависимости правды от искусства,
 
а не искусства — от наличья правды.