Конец прекрасной эпохи

___
 
 
Схоластика, ты скажешь. Да,
 
схоластика и в прятки с горем
 
лишенная примет стыда
 
игра. Но и звезда над морем —
 
 
 
что есть она как не (позволь
 
так молвить, чтоб высокий в этом
 
не узрила ты штиль) мозоль,
 
натертая в пространстве светом?
 
 
 
Схоластика. Почти. Бог весть.
 
Возможно. Усмотри в ответе
 
согласие. А что не есть
 
схоластика на этом свете?
 
 
 
Бог ведает. Клонясь ко сну,
 
я вижу за окном кончину
 
зимы; и не найти весну:
 
ночь хочет удержать причину
 
 
 
от следствия. В моем мозгу
 
какие-то квадраты, даты,
 
твоя или моя к виску
 
прижатая ладонь…
 
Когда ты
 
 
 
однажды вспомнишь обо мне,
 
окутанную вспомни мраком,
 
висящую вверху, вовне,
 
там где-нибудь, над Скагерраком,
 
 
 
в компании других планет,
 
мерцающую слабо, тускло,
 
звезду, которой, в общем, нет.
 
Но в том и состоит искусство
 
 
 
любви, вернее, жизни — в том,
 
чтоб видеть, чего нет в природе,
 
и в месте прозревать пустом
 
сокровища, чудовищ — вроде
 
 
 
крылатых женогрудых львов,
 
божков невероятной мощи,
 
вещающих судьбу орлов.
 
Подумай же, насколько проще
 
 
 
творения подобных дел,
 
плетения их оболочки
 
и прочих кропотливых дел —
 
вселение в пространство точки!
 
 
 
Ткни пальцем в темноту. Невесть
 
куда. Куда укажет ноготь.
 
Не в том суть жизни, что в ней есть,
 
но в вере в то, что в ней должно быть.
 
 
 
Ткни пальцем в темноту — туда,
 
где в качестве высокой ноты
 
должна была бы быть звезда;
 
и, если ее нет, длинноты,
 
 
 
затасканных сравнений лоск
 
прости: как запоздалый кочет,
 
униженный разлукой мозг
 
возвыситься невольно хочет.
 
 
1970
 
  
Октябрьская песня
 
 
V. S.
 
 
 
Чучело перепелки
 
стоит на каминной полке.
 
Старые часы, правильно стрекоча,
 
радуют ввечеру смятые перепонки.
 
Дерево за окном — пасмурная свеча.
 
 
 
Море четвертый день глухо гудит у дамбы.
 
Отложи свою книгу, возьми иглу;
 
штопай мое белье, не зажигая лампы:
 
от золота волос
 
светло в углу.
 
 
1971
 
  
Post aetatem nostram
 
 
А. Я. Сергееву
 
I
 
 
«Империя — страна для дураков».
 
Движенье перекрыто по причине
 
приезда Императора. Толпа
 
теснит легионеров, песни, крики;
 
но паланкин закрыт. Объект любви
 
не хочет быть объектом любопытства.
 
 
 
В пустой кофейне позади дворца
 
бродяга-грек с небритым инвалидом
 
играют в домино. На скатертях
 
лежат отбросы уличного света,
 
и отголоски ликованья мирно
 
шевелят шторы. Проигравший грек
 
считает драхмы; победитель просит
 
яйцо вкрутую и щепотку соли.
 
 
 
В просторной спальне старый откупщик
 
рассказывает молодой гетере,
 
что видел Императора. Гетера
 
не верит и хохочет. Таковы
 
прелюдии у них к любовным играм.
 
 
II
Дворец
 
 
Изваянные в мраморе сатир
 
и нимфа смотрят в глубину бассейна,
 
чья гладь покрыта лепестками роз.
 
Наместник, босиком, собственноручно
 
кровавит морду местному царю
 
за трех голубок, угоревших в тесте
 
(в момент разделки пирога взлетевших,
 
но тотчас же попадавших на стол).
 
Испорчен праздник, если не карьера.
 
Царь молча извивается на мокром
 
полу под мощным, жилистым коленом
 
Наместника. Благоуханье роз
 
туманит стены. Слуги безучастно
 
глядят перед собой, как изваянья.
 
Но в гладком камне отраженья нет.
 
 
 
В неверном свете северной луны,
 
свернувшись у трубы дворцовой кухни,
 
бродяга-грек в обнимку с кошкой смотрят,
 
как два раба выносят из дверей
 
труп повара, завернутый в рогожу,
 
и медленно спускаются к реке.
 
Шуршит щебенка.
 
Человек на крыше
 
старается зажать кошачью пасть.
 
 
III
 
 
Покинутый мальчишкой брадобрей
 
глядится молча в зеркало — должно быть,
 
грустя о нем и начисто забыв
 
намыленную голову клиента.
 
«Наверно, мальчик больше не вернется».
 
Тем временем клиент спокойно дремлет
 
и видит чисто греческие сны:
 
с богами, с кифаредами, с борьбой
 
в гимнасиях, где острый запах пота
 
щекочет ноздри.
 
Снявшись с потолка,
 
большая муха, сделав круг, садится
 
на белую намыленную щеку
 
заснувшего и, утопая в пене,
 
как бедные пельтасты Ксенофонта
 
в снегах армянских, медленно ползет
 
через провалы, выступы, ущелья
 
к вершине и, минуя жерло рта,
 
взобраться норовит на кончик носа.
 
 
 
Грек открывает страшный черный глаз,
 
и муха, взвыв от ужаса, взлетает.