Том 4. Стихотворения 1930-1940

2
Гнилая кровь
 
 
Сюжет простой, до ужаса простой,
 
Достойный все ж не беглой лишь заметки.
 
   Геробер Фриц, мужчина холостой,
 
Немецкой был наичистейшей ветки:
 
В нем кровь была, сказал бы я, настой,
 
В котором все проспиртовались предки
 
От гениев до пошлых дураков.
 
Да, вот он был Геробер Фриц каков!
 
 
 
Он был сынком какого-то чинуши.
 
Потом сынок в чинуши вышел сам.
 
Отец ушел туда, где предков души
 
Архангельским внимали голосам.
 
Его вдову с лицом иссохшей груши
 
Тож повлекло за мужем к небесам.
 
Над матерью, прожившей век безгрешно,
 
В предсмертный час сын плакал неутешно.
 
 
 
Ей не дожить, он видел, до утра.
 
Но на часы взглянув, он рек: «Мамахен,
 
Я ухожу. Прощай навеки. Мне пора
 
Идти в ферейн. Прощай. Вас ист цу махен!
 
Дай бог тебе загробного добра,
 
Попасть в Сион, в небесный наш Аахен,
 
Где средь цветов течет небесный Рейн!»
 
Сказавши так, герр Фриц ушел в ферейн.
 
 
 
Мещанский быт свои имеет штампы.
 
В дверях уж сын мамашу стал просить:
 
«Чуть не забыл! Ты, умирая, лампы
 
Не позабудь, мамахен, погасить».
 
(Такой типаж у театральной рампы –
 
Ну, как его слезой не оросить?)
 
Вот был каков Геробер Фриц в натуре:
 
Особый тип по крови и культуре.
 
 
 
Культура… Речь покамест не о ней.
 
А с кровью вот случилась неувязка:
 
Фриц стал страдать от чирьевых огней,
 
У Фрица жар, у Фрица злая тряска,
 
Фриц с каждым днем бледней, бледней, бледней
 
И вот за ним явилася коляска…
 
Он полутруп… Конец… Его везут
 
В полночный час в какой-то институт.
 
 
 
Фриц бормотал в бреду; «Квод лицет Йови…»
 
Так классицизм в него со школы врос!
 
Над Фрицем врач бубнил, нахмурив брови
 
(Пфуй, у врача какой еврейский нос!):
 
«Спасенье все – в переливанье крови…»
 
А кровь кто даст Героберу? Вопрос.
 
Но врач, горя к болящему любовью,
 
Пожертвовал своей еврейской кровью.
 
 
 
В больного кровь врача перелита,
 
Отмерена едва ль одним стаканом.
 
У Фрица кровь взыграла уж не та,
 
Чрез месяц Фриц стал крепким великаном.
 
Богатырем. Он с пеною у рта
 
Клял коммунизм и потрясал наганом
 
И, присягнув фашистам, в их рядах
 
Выл громче всех о мерзостных жидах.
 
 
 
И вдруг оно раскрылось… роковое…
 
Пропало все, фашистский весь почет!
 
Пронюхали шпиков каких-то двое,
 
Что в Фрице… кровь еврейская течет!
 
Фриц, несмотря на имя родовое,
 
От «фюрера» вдруг получил расчет.
 
Кровь засорив свою ужасным сором,
 
Со службы Фриц уволен был с позором.
 
Фриц… Боже мой!.. Не чистый немец он!..
 
Он не фашист и не чиновник боле!..
 
Он… может быть, уж он Израильсон…
 
Он, тот, кто был Геробером дотоле!..
 
Он… Это явь или кошмарный сон?..
 
Позора Фриц снести не может доле:
 
«Жиды, жиды за все ответ дадут!»
 
И Фриц бежит в тот самый институт.
 
 
 
В тот институт, где жизнь ему вернули.
 
За жертвенность свою ответил врач:
 
Геробер в лоб ему всадил три пули,
 
Он, своего спасителя палач.
 
Фашистский суд признал его… вину ли?!
 
Геробер вновь на линии удач:
 
Был приговор о нем, как немце чистом,
 
Который вновь достоин быть фашистом.
 
 
 
Ну, вот и все. Фриц круглым стал, как шар.
 
Фашистский хлеб так распирает тело.
 
Фриц говорит, что в рейхстаге пожар,
 
Конечно же, еврейское все дело,
 
И коммунизм – еврейский тоже дар:
 
«Еврейство кр-р-ровь, кр-р-ровь нашу пить хотело!»
 
Кровь… Как забыть о жертвенном враче?
 
У Фрица вновь шесть чирьев на плече!
 
 
  
На новую ступень *
 
 
 
Шестнадцать лет борьбы. Гигантские ступени.
 
Иная высота и горизонт иной.
 
Поверженных врагов уродливые тени,
 
Дрожа, теряются за нашею спиной.
 
Еще не все враги хлебнули смертной чаши,
 
И нам грозит напор их бешеной орды.
 
Но твердости полны несокрушимой наши
 
Победоносные ряды.
 
 
 
Смыкая фронт бойцов пред боевой тревогой,
 
Которой можно ждать в наш самый мирный день,
 
Наш прозорливый вождь в уверенности строгой
 
Ведет нас ленинской дорогой
 
Туда, где высится скалой крутопорогой
 
Подъем – семнадцатый! – на новую ступень.
 
 
  
Мой рапорт XVII съезду партии *
 
 
 
Писатель я простой породы,
 
И простота – моя черта.
 
Мои стихи – сатиры, оды
 
Про героические годы –
 
Мои живые рапорта.
 
 
 
Я рапортую ежедневно,
 
Еженедельно, как могу,
 
И наношу я раны гневно
 
Непримиримому врагу.
 
 
 
Свалив противника ударом,
 
Я – не отравленный угаром –
 
Горжусь открыто – вот, гляди! –
 
Что знаки доблести недаром
 
Я на своей ношу груди.
 
 
 
Моих стихов лихая рота, –
 
Я с нею весело иду.
 
Моя газетная работа
 
У всех свершалась на виду.
 
 
 
Все, все нашло в ней отраженье:
 
Враждебной силы разложенье,
 
Ее погибель и погост, –
 
Уклада старого сверженье
 
И новой жизни буйный рост,
 
 
 
И власть рабочих, и комбеды,
 
Борьба при Ленине живом,
 
На боевых фронтах победы
 
И героизм на трудовом, –
 
 
 
Троцкизма труп зло-эмигрантский,
 
Что нами начисто отпет,
 
И образ Сталина гигантский
 
На фоне сказочных побед, –
 
 
 
Уклон кулацкого покроя,
 
Убивший дряблые сердца,
 
И чудеса Магнитостроя,
 
Всех Чудостроев без конца, –
 
 
 
Рост, несмотря на все уклоны,
 
Колхозных сел и деревень,
 
И укрепленье обороны,
 
Готовой встретить грозный день.
 
 
 
От заводских громад до хаты
 
Искал я верной колеи,
 
И любо мне, что в них плакаты
 
Со стен беседуют – мои.
 
 
 
Я не писал про одалисок,
 
Про нежных котиков и кисок, –
 
Рабочей формы я стилист.
 
Моих стихов обширный список
 
Мне не вместить в печатный лист.
 
 
 
В них были промахи, не скрою
 
(Впадают в дурь и мудрецы!),
 
Но удавалось мне порою
 
Давать в работе образцы.
 
 
 
Сквозь поэтическую давку
 
– Наперекор моим годам –
 
Иду, неся мой паспорт-справку,
 
Что в инвалидную отставку
 
Не так-то скоро я подам.
 
 
 
Но как бы ни был век мой краток,
 
Коль враг пойдет на нас стеной,
 
В боях, в огне жестоких схваток
 
Я дней и сил моих остаток
 
Удорожу тройной ценой.
 
 
 
Пусть грянут вражьи тулумбасы!
 
В грядущей грозной полосе,
 
Когда в боях столкнутся массы,
 
Узнает враг, кривя гримасы,
 
Что я – не перепел в овсе,
 
Что я – певец рабочей массы
 
И что мои огнеприпасы
 
Еще истрачены не все!