Том 4. Стихотворения 1930-1940

  
Испагань *
 
Легенда
 
 
Могуче-кряжистый, плечистый и высокий,
 
   Тиран властительно-жестокий,
 
В чьих тюрьмах не одна томилася душа
 
   За крепкой стражею, в подвалах, под засовом,
 
   Султан гулял в саду дворцовом,
 
Прохладой утренней дыша.
 
И вдруг – бесстрашный – он затрепетал от страха
 
И побежал к дворцу, где, голову склоня,
 
Стоял печальный раб. «Сын плесени и праха! –
 
Вскричал султан. – Коня! Питомца Карабаха,
 
Из лучших лучшего подай скорей коня!
 
Я видел Смерть в саду. Она звала меня.
 
Ворота вслед за мной запри. От ранней рани
 
До вечера летя на резвом скакуне,
 
Я буду вечером в далекой Испагани,
 
Где – в крепости – путей не сыщет Смерть ко мне!»
 
   Конь подан. Ускакал свирепый повелитель.
 
Раб, молча оглядев султанскую обитель,
 
Спустился в сад к цветам и розовым кустам,
 
   И он увидел там,
 
Где высился платан над мраморным фонтаном,
 
Смерть, отдыхавшую спокойно под платаном,
 
И он сказал ей: «Смерть, великое добро б
 
Свершила ты, меня похитив, горемыку.
 
Не испугался б я. Но приглашеньем в гроб
 
Перепугала ты могучего владыку».
 
«Я, – усмехнувшись, Смерть ответила ему, –
 
   Сама, признаться, не пойму,
 
К чему б случиться здесь такой нежданной встрече?
 
Владыка твой – не здесь, он должен быть далече.
 
По книгам по моим – подвластны ж им не все ль? –
 
Владыка твой уже стоит у смертной грани:
 
Сегодня вечером и далеко отсель
 
Должна я взять его. Сегодня. В Испагани».
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
Доволен был султан своим лихим конем,
 
И сердце радостью живой играло в нем:
 
«Уж полдень. К вечеру примчуся в Испагань я!»
 
Не знал он одного, – что этим самым днем
 
Вся Испагань была охвачена огнем
 
   Неукротимого восстанья.
 
 
* * *
 
 
   Кто более меня от мрачных дум далек?
 
Меня, участника работы сверхгигантской?
 
Всю эту мрачную легенду я извлек
 
   Из белой прессы эмигрантской.
 
Отрепью белому, что злобой к нам горит,
 
О чем-то трепетном легенда говорит,
 
   Да, говорит о страшном сроке,
 
   О неизбежном, жутком роке,
 
О том, что сколько нас отрепьем ни погань,
 
Какие и куда ни стряпай донесенья,
 
В какую ни спеши укрыться Испагань,
 
От революции где ни ищи спасенья, –
 
     Спасенья нет нигде, увы,
 
     Для обреченной беглой рвани:
 
     То, от чего она бежала из Москвы,
 
     Ее настигнет в Испагани!
 
 
  
Быть впереди *
 
 
 
Шестая часть земного шара,
 
Советский край необозрим.
 
Под риском вражьего удара
 
Мы жизнь по-новому творим.
 
С пути сметая все помехи,
 
Мы, развернув рабочий фронт,
 
Чтоб охранить свои успехи,
 
Весь озираем горизонт.
 
Не видно ль где тревожных знаков,
 
Везде ли даль его чиста?
 
Наш горизонт не одинаков:
 
Есть неспокойные места,
 
Места, где хищные законы,
 
Где воздух сперт и мрак глубок,
 
Места, где лютые драконы
 
Сплелися в мерзостный клубок,
 
Места, где бешеною тварью
 
Обезображен лик страны,
 
Места, откуда тянет гарью
 
Подготовляемой войны,
 
Места, где тайные раденья
 
Свершает зреющий разбой,
 
Места, откуда нападенья
 
Мы можем ждать в момент любой.
 
Но против вражеской гастроли
 
Тройной создали мы оплот,
 
И к величайшей призван роли
 
Наш боевой воздушный флот:
 
Он охраняет наше зданье,
 
Все рубежи и берега,
 
Ему – первейшее заданье
 
При появлении врага,
 
Ответ страны единодушной
 
На первый вражеский нажим.
 
Нет, кавалерией воздушной
 
Мы не напрасно дорожим!
 
 
 
Но дорожим не в меньшей мере
 
И авиацией иной,
 
Ее работой в атмосфере,
 
Не омрачаемой войной.
 
При нашей площади гигантской
 
Не всюду – близкая стезя.
 
Без авиации гражданской
 
Нам обойтись никак нельзя.
 
Связать советские просторы
 
Воздушной связью в краткий срок –
 
Нужны могучие моторы
 
И крылья, сделанные впрок,
 
Нужны пропеллеры такие,
 
В которых суть их столь хитра,
 
Чтоб из Москвы могли б мы в Киев
 
Слетать часа за полтора.
 
И мы достигнем этой прыти.
 
К чему таинственный покров?
 
У нас немало есть открытий
 
Своих советских мастеров.
 
Что я не склонен к пышной фразе
 
И знаю, слово где беречь,
 
Сошлюся точно в этом разе
 
На ворошиловскую речь:
 
 
«У нас есть полная уверенность, что в ближайшее пятилетие мы выйдем на уровень мировой авиационной техники и создадим все условия для того, чтобы в этой области быть впереди других».
  
Две темы *
 
Октавы
1
Усилить натиск
 
 
Стареет все – таков закон природы! –
 
И все идет к законному концу.
 
Богатыря подкашивают годы,
 
И богатырь завидует юнцу:
 
«Тебе еще отламывать походы,
 
А мне уже… – И тени по лицу. –
 
Ты не слыхал, не пахнет ли войною?
 
Еще бы раз тряхнул я стариною!»
 
 
 
Ах, жизнь полна такого озорства,
 
Так молодо, пестро ее цветенье!
 
Так красочна зеленая листва!
 
На молодежь посмотришь – загляденье:
 
Как много в ней живого торжества!
 
И рушится меж нами средостенье –
 
Мои года, я юн в ее кругу
 
И к старости привыкнуть не могу.
 
 
 
Нет, мозговой не болен я сухоткой
 
И не скажу, что стал уже сдавать,
 
Но жизнь идет вперед такой походкой,
 
Что трудно мне за нею поспевать,
 
И даже мне – с моею крепкой глоткой, –
 
Мне не успеть все битвы воспевать,
 
И я зову – вернее, бью тревогу:
 
«Товарищи-поэты, на подмогу!
 
 
 
В какие вы забилися углы?
 
Что там в углах творите сепаратно?
 
Все – в общий фронт, на башни, на валы,
 
Туда, где враг нас хочет сбить обратно!
 
У нас, певцов, заслуги не малы.
 
Но перекрыть мы их должны стократно.
 
Рабочий фронт – вот общий наш Парнас.
 
Поэты, жизнь опережает нас!
 
 
 
Вам, молодым, сейчас все карты в руки.
 
Все козыри у вас, у молодых.
 
Вы так должны запеть, чтоб ваши звуки
 
Взбодрили нас, певцов, как я, седых,
 
Всю музыку, весь гром, все шумы, стуки
 
У жизни взять из недр ее крутых,
 
Весь героизм ее в стихи оправить
 
И тем ее – а с ней себя – прославить.
 
 
 
Наш фронт певцов отстал. К чему скрывать?
 
И в этом-то хандры моей причина.
 
Хандра меня не свалит на кровать,
 
Не так я стар, и старость – не кручина,
 
Коль силы есть еще повоевать.
 
Некстати мне унылая личина,
 
Но согласись, читатель дорогой,
 
Что поворчать я вправе раз-другой.
 
 
 
Среди певцов давно уж выйдя в дяди,
 
Любовно я гляжу на молодняк,
 
Я не хочу, чтоб он трепался сзади
 
У боевых строителей-вояк.
 
«Эй, я кричу, не уступать ни пяди!
 
Вы быть должны средь первых забияк!
 
Передовым не станет запевалой
 
Тот, кто в тылу бредет походкой вялой!»
 
 
 
Мне кажется – быть может, я не прав, –
 
Что натиск слаб на фронте стихотворном,
 
Что, сил своих в едино не собрав,
 
Находимся в провале мы в бесспорном,
 
Не создали еще мы первых глав
 
О мужестве невиданно-упорном,
 
Том мужестве, что каждый день и час
 
Являет нам наш пролетарский класс.
 
 
 
Я говорю, что я не прав, быть может,
 
Что, может быть, все это и не так, –
 
Но все же мысль меня такая гложет:
 
Пропущен ряд победнейших атак,
 
Которым од уже никто не сложит.
 
По части од Державин был мастак.
 
Но век его сравнить и – наши годы,
 
Какие мы писать должны бы оды!
 
 
 
Нет, вправду, мы поэты, не таё…
 
А между тем у нас не только дела,
 
Что, так сказать, домашнее, свое:
 
Дух Октября не ведает предела.
 
Такой секрет кому же не в знатье?
 
И наша жизнь как нами б ни владела,
 
Не смеем мы, увлекшись этим, тем,
 
Не освещать международных тем.
 
 
 
Значенье их доказывать не нужно.
 
Мы – армии всемирной авангард.
 
Той армии, что с нами в ногу дружно
 
На мировой идет октябрьский старт.
 
Могу ли я сказать: «мне недосужно
 
Вскрывать игру фашистских темных карт!»
 
Нет, я как раз, закончив строчку эту,
 
Перехожу к фашистскому сюжету.