Том 1. Стихотворения 1908-1917

  
Когда наступит срок… *
 
 
 
      Однажды в лавке антиквара
 
      Средь прочего товара
 
   Заброшенный, забытый инвалид –
 
Шпажонка ржавая, убогая на вид,
 
   Хвалилась пред другою шпагой
 
   Своею честью и отвагой:
 
   «В алмазах, в золоте, в чеканном серебре,
 
   В ножнах из вылощенной кожи
 
Висела гордо я на вышитом бедре
 
      Не одного вельможи.
 
      За чью я не боролась честь?
 
      Каких не добивалась целей?
 
      И не припомнить и не счесть
 
      Моих триумфов и дуэлей.
 
Случалось, справиться с врагом я не могла
 
      Путем прямым… Ну что ж? Не скрою:
 
         Борьбу решал порою
 
         Удар из-за угла.
 
      Изведав крови благородной,
 
Нашла я после вкус в крови простонародной.
 
Вот, подлинно, где был кровавый пир.
 
      Как не сказать судьбе спасибо?
 
В те времена едва где-либо
 
      Поднимет ропот сельский мир,
 
Готов был скорый суд для обнаглевшей черни.
 
      Без лишних слов и без прикрас:
 
         Справляла я тогда не раз
 
   Кровавые обедни и вечерни.
 
   – Вой, подлый род, стенай, реви!
 
Не шутки шутим мы и не играем в прятки! –
 
      Купалась я тогда в крови
 
         От острия до рукоятки!
 
      Нам сердце закаляет гнев:
 
            Остервенев,
 
Без всякой жалости я буйный сброд колола,
 
            Колола…»
 
            «Эк, замолола!
 
Опомнись, матушка. Ей-ей, ты мелешь вздор! –
 
            Ввязался тут со шпагой в спор
 
               Топор. –
 
   Нашла хвалиться чем старуха:
 
   Рядилась в золото, в шелка,
 
Походом шла на мужика…
 
         Ох, баба, баба-говоруха!
 
В одной тебе еще беда б невелика,
 
Да шла-то ведь в поход ты, чай, не без полка.
 
Вовек мужицкого тебе б не видеть брюха,
 
         Когда б не эта рюха,
 
Слуга твой верный – штык, сосед твой по стене.
 
Вот с кем потолковать хотелося бы мне.
 
Все – непутевый – он деревню, так бездолит:
 
Ему – кто подвернись, хотя бы мать, отец,
 
            Приказано – конец:
 
            Знай, колет!
 
А только, милая, все это до поры.
 
   Дождемся мы венечной свалки.
 
   Куются где-то топоры
 
         Иной закалки.
 
         Слышь? Топоры, не палки.
 
Эх, в тапоры я саж, чай, здесь не улежу!
 
   Смекай-ка, что я доложу, –
 
   Тебе, дворянке, не в угоду:
 
   Не только топора, что на колоду!
 
Ему крестьянский люд обязан всем добром,
 
И – коль на то пошло, – скажу: лишь топором
 
   Себе добудет он и счастье и свободу!»
 
 
1911 г.
 
 
      Писал я басню не вчера:
 
      Лет пять назад, коли не боле,
 
Про «верный штык» теперь уж песенка стара.
 
Штык шпаге изменил – и весь народ на воле.
 
– Штык! Обошлось без топора.
 
                  Ура! –
 
И кто-то, радуясь такому обороту,
 
      Спешит собрать за ротой роту
 
      И, из полка шныряя в полк,
 
Улестливо шипит: «Возьмите, братцы, в толк:
 
      Ну можно ль темному народу
 
      Дать сразу полную свободу?
 
Нет, надо нам идти испытанным путем,
 
Взяв буржуазные за образец порядки.
 
Уж поддержите нас, ребятки,
 
   А мы порядок наведем!»
 
И пробуют навесть – не надо быть прилежней.
 
Авось-де у штыков смекалка так мала,
 
Что им и невдомек, что ждет их кабала
 
   Куда почище прежней!
 
Штыки не гонят прочь улестливых господ.
 
И тех, кто подлинно болеет за народ,
 
Нет-нет, да и возьмет раздумье и опаска,
 
Что радостная быль пройдет, как сон, как сказка:
 
   Вздохнули малость – и капут, –
 
Не отбояриться никак от новых пут.
 
   Пойдет все, дескать, прахом.
 
Товарищи, скажу, что я подобным страхом
 
      Не заражен.
 
Я знаю, «господа» прут сдуру на рожон.
 
      Скажу открыто:
 
      Ведь топоры-то,
 
Они там где-то ждут, они там где-то ждут:
 
Сполна ль все мужикам дадут? Аль не дадут?
 
Забыто, дескать, их житье аль не забыто?
 
Всей музыки конец получится каков?
 
   И если «господа», к примеру, мужиков
 
   Землей и волею лишь по губам помажут,
 
   Так топоры себя покажут!
 
Вот что пророчу я, хоть я и не пророк.
 
Пусть смысл пророчества до острой боли жуток,
 
   Но – время не прошло.
 
         Когда ж наступит срок,
 
   Тогда уж будет не до шуток!
 
 
* * *
 
 
Друзья, чтоб не было неясных многоточий,
 
Прибавлю, что, ведя всю речь про топоры,
 
Я с умыслом молчал про молоток рабочий.
 
   Кто ж козыряет… до игры?
 
 
1917 г. Март
 
 
И чертыхалися враги и лбы крестили,
 
Но им ни черт, ни бог не мог помочь в игре,
 
Когда на них, гремя, наш молот опустили
 
   Мы в «большевистском Октябре»!
 
 
  
1912
   
Кукушка *
 
 
 
   Кукушка,
 
   Хвастливая болтушка,
 
   Однажды, сидя на суку,
 
Перед собранием кукушечьим болтала
 
   О чем попало,
 
   Что ни взбрело в башку.
 
Сначала то да се, по общему примеру:
 
Врала да знала меру.
 
Но под конец – поди ж ты! – соврала,
 
   Что видела орла.
 
«Орла! Ведь выпадет же случай! –
 
Кукушки все тут в крик наперебой. –
 
Скажи ж скорей, каков орел собой?
 
   Чать, туча тучей?!»
 
«Ну, это – как кому, – хвастуньи был ответ, –
 
Особого в орле, пожалуй, мало.
 
По мне, так ничего в нем нет,
 
Чего бы нам недоставало:
 
   Те ж когти, клюв и хвост,
 
   Почти такой же рост,
 
Подобно нам, весь сер – и крылья и макушка…
 
   Короче говоря,
 
   Чтоб слов не тратить зря:
 
Орел – не более, как крупная кукушка!»
 
 
 
Так, оскорбляя прах бойца и гражданина,
 
Лгун некий пробовал на днях морочить свет,
 
Что, дескать, обсудить – так выйдет все едино,
 
   И разницы, мол, нет:
 
   Что Герцен – что кадет.