Придет вода

 
 
А ты кидай свои слова в мою ПРОРУБЬ
 
Ты кидай свои ножи в мои двери,
 
Свой горох кидай горстями в мои стены,
 
Свои зерна в зараженную почву.
 
 
 
 
На переломанных кустах клочья флагов,
 
На перебитых фонарях обрывки петель,
 
На обесцвеченных глазах мутные стекла,
 
На обмороженной земле — белые камни.
 
 
 
 
Кидай свой бисер перед вздернутым рылом,
 
Кидай пустые кошельки на дорогу,
 
Кидай монеты в полосатые кепки,
 
Свои песни в распростертую ПРОПАСТЬ.
 
 
 
 
В моем углу засохший хлеб и тараканы,
 
В моей ДЫРЕ цветные краски и голос.
 
В моей крови песок мешается с грязью,
 
А на матрасе позапрошлые руки.
 
 
 
 
А за дверями роют ЯМЫ для деревьев,
 
Стреляют детки из рогатки по кошкам,
 
А кошки плачут и кричат во все горло,
 
Кошки падают в пустые КОЛОДЦЫ.
 
 
 
 
А ты кидай свои слова в мою прорубь,
 
Ты кидай свои ножи в мои двери,
 
Свой горох кидай горстями в мои стены.
 
 
Здесь смерть принимает обличия ямы, дыры, колодца — это пропасть, приветливо ожидающая человека («распростертая пропасть», с распростертыми объятиями).
Основная тема песни — безнадежность.
Как мне представляется, персонажей здесь двое: во-первых, «я», и во-вторых, «ты».
«Ты» явно моложе «меня». Запал у «тебя» еще есть, энергия еще хлещет, еще не иссякло стремление что-то делать. «Я» подбадриваю «тебя»: конечно, все, что «ты» делаешь — бесполезно («я»-то это знаю!), но — делай… А вдруг что-нибудь да прорастет?
Бесполезность «твоих» действий не выражена явно, СЛОВАМИ, но поддержана традиционным ассоциативным строем. Какие действия исстари считаются бесполезными? Как об стенку горох, «вышел сеятель сеять, и иное упало при дороге», метать бисер перед свиньями…
А «я» призываю «тебя» продолжать это делать, внутренне уже обрекая «твои» действия на поражение.
Но может быть… пока «ты» еще имеешь силы это делать… может быть…
Второй персонаж, «я» — не просто потерпел поражение. Он находится в мире, где бесполезность любого действия, где всякая разруха не просто присущи бытию, они ВОЗВЕДЕНЫ В КВАДРАТ.
Кусты не просто переломаны — на них еще и КЛОЧЬЯ флагов. Фонари не просто перебиты — на них не просто кого-то повесили — уже и трупы сняли, обрезав веревки. Глаза не просто обесцвечены — они еще и скрыты за мутными стеклами. Хлеб не только засох, но и погрызен тараканами. В крови не только песок, но и грязь. Руки не ВЧЕРАШНИЕ, а ПОЗАпрошлые, ПОЗАвчерашние…
И весь мир постепенно валится в пропасть, вслед за словами: деревья — в ямы, кошки — в колодцы.
Но «ты» продолжай кидать. Продолжай. Голос из ямы, из пропасти. Пока хоть один кидает — может быть… может быть…
Принципиальный антигуманизм янкиного творчества — это принципиальный антигуманизм нашего времени. Этот мир таков, что его совершенно не жаль — «Гори, Гори Ясно!».
Мир в этой песне — дом. В определенной степени поддержанный традиционной сказкой «Кошкин дом». Кстати, это выражение иногда обозначает «сумасшедший дом»: «Ну, это просто кошкин дом какой-то!»
Кошка легко заменятся козой, а коза — козлом. На «козла» же охотно наматываются совершенно иные значения, за «козла» и в морду дать можно, что и происходит:
 
 
Дом напился и подрался,
 
Дом не помнит, кто кого
 
Козлом впервые обозвал. [5]
 
 
Этот «дом» спасать определенно не хочется. Хозяин — козел:
 
 
Дом горит — козел не видит,
 
Дом горит — козел не знает,
 
Что козлом на свет родился,
 
За козла и отвечает.
 
 
Деструкт приветствуется настолько, что не жаль даже самое себя. Частушка, вплетенная в песню о пожаре «кошкиного дома»:
 
 
На дороге я валялась,
 
Грязь слезами разбавляла,
 
Разорвали нову юбку,
 
Да заткнули ею рот, —
 
 
полностью лишена самосострадания. Да и насрать-то на меня, НА ТАКУЮ! Да на всех насрать, лишь бы только весь этот козлиный дом наконец сгорел дотла!
С заткнутым ртом, видимо, изнасилованная и избитая, героиня радостно выкликает: «Гори, гори ясно!»
 
 
Лейся песня на просторе,
 
Залетай в печные трубы,
 
Рожки-ножки черным дымом
 
По красавице земле.
 
Солнышко смеется
 
Громким красным смехом,
 
Гори, гори ясно,
 
Чтобы не погасло!
 
 
Печные трубы, печи — то, что остается после выгоревшего деревенского дома. То, что развалится последним. От козлика же, к величайшей радости всего мира, остались «рожки да ножки», да и те скоро будут развеяны черным дымом. И земля, освобожденная от козла, от дома, от всей этой гадости (из которой янкина героиня НЕ ИСКЛЮЧАЕТ И СЕБЯ), вновь становится «красавицей». И солнышко весьма одобряет это дело, более того — солнце связано с пожаром: оно КРАСНОЕ.
Я запуталась. Для чего я начала эту телегу? ДОКАЗАТЬ, что мне нравится янкино творчество? Ну, и что это доказывает?
 
Е. Хаецкая [6].
 
Не публиковалось, Санкт-Петербург, 29.09.97 г.
 
  
из статьи: НАШ ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ
 
(тема: «За» и «против» использования в творчестве мата)
…Мат хорош тем, что с его помощью гораздо сильнее передаются отрицательные эмоциональные состояния. Взять, к примеру, янкино «Я повторяю 10 раз…» Заменим известные словечки иными — и это уже не будет так щемяще, не будет той боли. А, скажем, у Лаэртского не будет так смешно…
 
В. Кухаришин.
 
«Петрозаводский Университет», Петрозавоск, 28(1701), 10.10.97 г.
 
  
из статьи: ЕГОР ЛЕТОВ: ЗА И ПРОТИВ В ОДНОМ ФЛАКОНЕ
 
* * *
…Вторая группа наездов более серьезная, хоть и не менее, по сути, идиотская — все умирают (!), а Летов жив, «шагает по трупам» (Гурьев), «все нипочем». Ну с этим спорить бесполезно, достаточно представить себе, как Летов за спиной Янки под дулом пистолета заставляет ее петь «Ангедонию», а она сопротивляется. Не было бы, мол, Летова, работала бы Янка сейчас где-нибудь, нарожала бы детей от какого-нибудь бандера или еще лучше выступала бы где-нибудь в «Песне-97». Этого вы хотели? А по поводу «смерти» Янки, это еще вопрос, кого считать живым — «големов русского рока», огребающих миллионы, или тех, чей прах покоится на кладбищах — Янку, Селиванова, Башлачева, Курёхина и других, менее известных солдат рок-н-ролла. Автор этих строк, помнится, писал после гибели Янки в 1991-м году: «Это ты жива, это я мертвый. Пока…»