Избранное

Часть 50 из 85 Информация о книге
  Была такая милая,
 И кто знает, как это случилось…
 
  Создал двух равных
 И одного возненавидел.
 Господи, тебе слава,
 Ты возненавидел
 Исава.
 Господи, тебе слава!
 Твое дело! твое право!
 
  Еще утром гуляла,
 Прибежала: «Мама, я не баловалась,
 Глядела папину лошадь…
 И, знаешь, у серой кошки…»
 — «Ты у меня умница, Глаша».
 И снег на гамашах…
 
  Страшно взглянуть на градусник…
 Надо…
 Да вот взглянуть —
 И красной змейкой подымается ртуть.
 Старый профессор, видавший много,
 Много Марий у крестов,
 Оправил очки, сказал: «Надейтесь на бога!»
 Он знал, что значит плакать,
 На маленький коврик пав,
 Что есть у бога не только Иаков,
 Но Исав.
 
  «Уру-уру-ру.
 Кто это ходит по ковру?
 Это окотилась кошка серая,
 И котята бегают.
 Кто это ходит по ковру?
 Кто это скачет?
 Уру-уру-ру.
 Мама, отчего ты плачешь?
 Разве я умру?
 Уру-ру».
 И кукла-арапка, и вот эта песня,
 И длинная шейка в компрессе,
 И как задыхался птенчик,
 И как светать стало,
 И как подымалось всё меньше и меньше
 Тоненькое одеяло…
 Малые дети пели о болестях мира,
 Обличая лик далекого отца:
 «И рабу твою Глафиру…»
 
  Было ясное утро.
 Легкие дымы от спящих домов исходили.
 По первопутку
 Живые еще спешили.
 Шли приготовишки, неся в больших ранцах
 Тягу свою — единицы и «ѣ»,
 Спеша, чтоб к жизни далекой и странной
 Не опоздать.
 Только на пальцах, запятнанных чернилом,
 Мелькали редкие снежинки,
 Тая…
 
  А Глашу ждала могила
 В это утро зимнее.
 Когда жизнь только начинается…
 Шли еще большие гимназистки,
 Оглядываясь часто,
 Пряча рук своих неуклюжих кисти,
 Особенно ласковые…
 Оглядывались они, будто кто-то их окликал,
 Сжимали уже ненужные тетрадки…
 (Завтра бал,
 До локтей первые перчатки…)
 
  Шагал поп в рясе,
 И над папертью церкви черт Афанасий,
 С перешибленным носом,
 Нюхал — пахло воском.
 Поп перекрестился:
 «Да запретит тебе господь!»
 
  А дроги всё так же важно и уныло
 Раскачивали мертвую плоть.
 Когда уходили с кладбища,
 Подошел к Надежде нищий,
 Но ничего не попросил, так только хныкнул:
 «У тебя, жена, скорбь великая!..
 …И когда вели меня на горку малую,
 Носилась моя матушка, как ласточка,
 И убивалась она,
 И глядела, как били меня и мучали,
 И ходила ко всем, и просила, и плакала,
 И знала она мои перебитые рученьки,
 И на груди знала каждое пятнышко,
 И всё видала, как лежу я на соломе
 И дрыгаю ножками,
 И как в церковь меня вела,
 И как играл я, сам я не помню,
 И стало ей от всего очень тошно…»
 И Надежде стало жаль нищего,
 За ограду они вышли,
 И сели, и друг друга обнимали, сирые,
 И играли с чурбаном,
 Говорил нищий: «Вот твоя дочь Глафира!»
 И чурбан говорил: «Как есть моя мама!»
 И муж ушел, и все ушли,
 И солнце померкло средь мерзлой земли,
 А они всё друг друга жалели и жалели,
 И грустно пах на снегу раскиданный ельник…
 
 
  Надежда Сергеевна кладет пасьянс в столовой.
 Вот и это…
 Даму на валета,
 Тройка трефовая…
 Самовар заглох.
 И, кажется, от канители
 Всё заглохло в этом маленьком желтом теле,
 Разве остался так только — вздох.
 «Барыня, ничего не надо вам?..»
 И всё раскладывает…
 Двойку на туза…
 
  Где это?..
 «Лара-рире,
 В этом мире…»
 И как исчез зал,
 И как он сказал:
 «У вас в колечке красивая бирюза».
 И она ответила, краснея.
 «Она похожа… у вас такие глаза…»
 И подумала: «Господи, как я говорю так пошло?..»
 Он засмеялся: «Едва ли!..
 Разве бывают такие глаза?..»
 И как потом испугалась своей тени лошадь,
 У Тверской, на асфальте…
 
  Да двойку на туза…
 А Глаша говорила: «Звезды это глаза,
 Только почему у бога так много глазок?
 А я знаю почему! Он смотрит сразу
 Много-много…
 Ты хочешь, мама, чтоб у тебя были такие глаза?»
 Двойку на туза…
 
  Плакала Надежда Сергеевна: «Вот смешаю
 Бубна-пики все вместе».
 Измывался маятник:
 «Бубны, пики.
 Огнь и дым.
 Съел черники,
 Стал святым.
 На могиле
 Он и черт
 Поделили
 Вкусный торт.
 Не смешаешь,
 Дорогая!
 Ах, яичко у него для всякого —
 Ему слава!
 И одно яичко для Иакова,
 А другое для Исава».
 
  Надежда Сергеевна плакала тихо, долго,
 Зачем-то платочек свертывала и развертывала.
 А потом кинулась к иконе Спаса, закричала
 По-петушиному бойко:
 «Всё вижу я!..
 Вот что — злой ты!..
 Как тебя ненавижу!..»
 
  Нет больше столовой. Стоит пред Надеждой
                  инок.
 Небо крестом, будто землю, роет.
 Говорит: «Воистину ты удостоилась.
 Женщина, великая сила
 В твоей тоске, в твоей обиде,
 Ибо ты не усомнилась,
 Но возненавидела!»
 
  Видит Надежда, как орел когтит детище лани,
 И лань стоит, а орел от любви плачет жаркими
                  слезами,
 И голубь летит, и несет он меч в клюве,
 И, сам подстреленный, плещет крылами в испуге.
 И ждут они, и прилетает третия птица,
 Что крыльями мир застилает и в малом сердце
                  гнездится.
 И видит еще Надежда большой город,
 И старая сука, и кровь у нее бьет из горла,
 И паршивая, и сосцы тащатся по мостовой,
 И — страшный идет вой,
 И сидят рабочие, и куют железо,
 И кушают омара с майонезом,
 И говорят: «Хорошо, черт возьми, на свете!»
 И черт показывает на провода телеграфные,
 И на провода нанизаны подколотые дети,
 И смеется черт: «Барышня, возьми три рубля
                  на булавки».
 И господин играет на контрабасе,
 И все хотят кинуться в похоти друг на друга,
 И на беду все закованы в железные брюки и
                  платья,
 И топчутся на одном месте от сильного блуда,
 И у баб некормившие груди запаяны,
 И пахари с гнилым зерном зря по улицам
                  шляются,
 И все подкатывают пушки занятные,
 И пушки те как маленькие пульверизаторы,
 И всем пострелять очень хочется,
 Так что убивают друг друга по очереди.
 И кричит кто-то в лавке: «Бархат хороший!
 Распродажа!
 Ибо последние исполнились сроки!»
 Кричит и свое непотребное кажет.
 
  И еще видит Надежда — приходит Кормилица,
 Говорит: «Уморились вы?
 Двадцать веков была я Невестой,
 А теперь кому — Жена, вам — Мать».
 И приползают гадюки из леса
 Молоко парное сосать.
 Припадают к груди и прыгают
 Мокрые подкидыши.
 А в ресторане задремавший старичок
 Кричит: «Эй, человек, счет!
 На сегодня будет…
 Что там? Последний суд?
 Не могу — меня к ужину ждут…»
 И, увидя Мать, цепляется за полные груди.
 Молвит Мать: «Вкусите млека!
 Ныне не бьется человечье сердце,
 Ибо весь трепет от начала света
 Приняла я — Мирская Церковь.
 Тот, кто вас любя ненавидел,
 Кто только вами и жил,
 Кто сам носил земные вериги
 И даже славу вашу носил, —
 Он дал моим грудям набухнуть,
 Он ваши губы сделал сухими.
 Пейте! Ибо царствие святого духа
 Ныне!»
 
  Слышала Надежда, радовалась, пред
                  иконой стоя:
 Вот и он, и Глаша, и я — все удостоимся…
 И как шумела рожь недожатая…
 И как старая женщина одна плакала…
 И как у Спаса смуглые рученьки…
 И как мудро всё и к лучшему…
 И приоденусь почище, умру…
 И правые просветятся и неправые…
 И вот, значит, он любит Исава…
 И легко дышать поутру…
 И слава тебе, господи, воистину
                  СЛАВА!
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница