Избранное

1944
  
243. БАБИЙ ЯР
 
 
 
К чему слова и что перо,
 
Когда на сердце этот камень,
 
Когда, как каторжник ядро,
 
Я волочу чужую память?
 
Я жил когда-то в городах,
 
И были мне живые милы,
 
Теперь на тусклых пустырях
 
Я должен разрывать могилы,
 
Теперь мне каждый яр знаком,
 
И каждый яр теперь мне дом.
 
Я этой женщины любимой
 
Когда-то руки целовал,
 
Хотя, когда я был с живыми,
 
Я этой женщины не знал.
 
Мое дитя! Мои румяна!
 
Моя несметная родня!
 
Я слышу, как из каждой ямы
 
Вы окликаете меня.
 
Мы понатужимся и встанем,
 
Костями застучим — туда,
 
Где дышат хлебом и духами
 
Еще живые города.
 
Задуйте свет. Спустите флаги.
 
Мы к вам пришли. Не мы — овраги.
 
 
1944
  
244. «В это гетто люди не придут…»
 
 
 
В это гетто люди не придут.
 
Люди были где-то. Ямы тут.
 
Где-то и теперь несутся дни.
 
Ты не жди ответа — мы одни,
 
Потому что у тебя беда,
 
Потому что на тебе звезда,
 
Потому что твой отец другой,
 
Потому что у других покой.
 
 
1944
  
245. «За то, что зной полуденный Эсфири…»
 
 
 
За то, что зной полуденный Эсфири,
 
Как горечь померанца, как мечту,
 
Мы сохранили и в холодном мире,
 
Где птицы застывают на лету,
 
За то, что нами говорит тревога,
 
За то, что с нами водится луна,
 
За то, что есть петлистая дорога
 
И что слеза не в меру солона,
 
Что наших девушек отличен волос,
 
Не те глаза и выговор не тот, —
 
Нас больше нет. Остался только холод.
 
Трава кусается, и камень жжет.
 
 
1944
  
246. «В окопе или в маленькой землянке…»
 
 
 
В окопе или в маленькой землянке,
 
Когда коптилка тихо догорит,
 
Товарищ вспомнит о подбитом танке
 
И на тебя украдкой поглядит.
 
О, в тех глазах нет места укоризне,
 
И нет в них даже отсвета побед, —
 
Начало в них большой и новой жизни,
 
Самозабвения горячий свет.
 
И есть в войне такое утвержденье,
 
Что, вглядываясь в голубую тьму,
 
Ты улыбнешься одинокой тени,
 
Как ты не улыбался никому.
 
 
(1945)
  
247. РОССИЯ
 
 
 
Когда в пургу ворвутся кони,
 
Она благословит бойца,
 
Ее горячие ладони
 
Коснутся смутного лица.
 
Она для сердца больше значит,
 
Чем все обеты, все пути.
 
И если дерево — на мачты,
 
И если камень — улети,
 
И если не пройти — тараном,
 
И если смерть — переступи
 
И стой один седым курганом
 
В пустой заснеженной степи.
 
Ты видишь, выйдя из окопа, —
 
Она, оснащена тобой,
 
Пересекает ночь Европы.
 
И сквозь тяжелый, долгий бой,
 
Сквозь зарева туман кровавый
 
Ты видишь под большой луной
 
Броню тяжелую державы
 
И хлопья пены кружевной.
 
 
(1945)
  
248. «Россия — в слове том не только славы…»
 
 
 
Россия — в слове том не только славы
 
Хранители, великие года, —
 
В нем строгая приподнятость державы
 
И теплота родимого гнезда.
 
И что ты вспомнишь, повторив то слово:
 
Адмиралтейство и гранит реки
 
Иль накануне утра рокового
 
Стыдливый жар девической щеки?
 
Но в каждом холмике и в каждой елке
 
Черты того же милого лица,
 
И в смехе простодушной комсомолки,
 
И в тихом скрипе ветхого крыльца.
 
 
(1945)
  
249. «Прости — одна есть рифма к слову „смерть“…»
 
 
 
Прости — одна есть рифма к слову «смерть»:
 
Осточертевшая, как будто в стужу
 
Могилу роют, мерзлая земля
 
Упорствует, и твердь не поддается.
 
Ты рифмы не подыщешь к слову «жизнь»,
 
Ни отклика, ни даже отголоска.
 
А сколько слез, признаний, сколько просьб!
 
Все говорят, никто не отвечает.
 
 
(1945)
  
250. «Я не завидую ни долголетью дуба…»
 
 
 
Я не завидую ни долголетью дуба,
 
Ни журавлям, ни кораблям, ни человеку,
 
Чьи ослепительные зубы
 
Сверкают на экранах
 
Будущего века.
 
В музеях плачут мраморные боги.
 
А люди плакать разучились. Всем
 
Немного совестно и как-то странно.
 
Завидую я только тем,
 
Кто умер на пороге
 
Земли обетованной.
 
 
(1945)
  
251. «Светлое поле. Вечер был светел…»
 
 
 
Светлое поле. Вечер был светел.
 
В поле лежали мертвые дети.
 
Ветер метался, сердца бездомней.
 
Ветер улегся, ветер не помнит.
 
Камни забыли, как их дробили,
 
Камни не знают, кто здесь в могиле.
 
Нет, не бессмертье, не мрамор, не камень,
 
Дай мне другое — горькую память,
 
Чтоб, умирая, снова увидеть
 
Светлое поле в черной обиде!
 
 
1945
  
252. СТАТУЯ АФРОДИТЫ
 
 
 
Он много знал, во имя бога
 
Он суетных богов ломал,
 
И всё же он душою дрогнул,
 
Когда тот мрамор увидал.
 
Не знаю, девкой деревенской
 
Иль домыслом она была
 
И чья догадка совершенство
 
Из глыбы камня родила,
 
Но плакал, как дитя, апостол,
 
Что слишком поздно увидал,
 
Зачем он был на землю послан
 
И по какой земле ступал.
 
Давно тот след на камне стерся,
 
И падал снег, и таял снег.
 
Но вижу я — к тому же торсу
 
В тоске подходит человек,
 
И та же красота земная
 
Вдруг открывается ему,
 
И смутно слезы он роняет,
 
Не понимая почему.