Избранное

Между октябрем и декабрем 1943
  
233. «Запомни этот ров. Ты всё узнал…»
 
 
 
Запомни этот ров. Ты всё узнал:
 
И города сожженного оскал,
 
И черный рот убитого младенца,
 
И ржавое от крови полотенце.
 
Молчи — словами не смягчить беды.
 
Ты хочешь пить, но не ищи воды.
 
Тебе даны не воск, не мрамор. Помни —
 
Ты в этом мире всех бродяг бездомней.
 
Не обольстись цветком: и он в крови.
 
Ты видел всё. Запомни и живи.
 
 
Между октябрем и декабрем 1943
  
234. «Было в слове „русский“ столько доброты…»
 
 
 
Было в слове «русский» столько доброты,
 
Столько русой, грустной, чудной простоты.
 
Снег слезами обливался. Помним мы
 
Все проталины отходчивой зимы.
 
А теперь и у доверчивых берез,
 
Если сердце есть, ты не отыщешь слез.
 
Славы и беды холодная ладонь
 
В эту зиму обжигает, как огонь.
 
 
Между октябрем и декабрем 1943
  
235. «Скребет себя на пепле Иов…»
 
 
 
Скребет себя на пепле Иов,
 
И дым глаза больные выел,
 
А что здесь было — нет его.
 
И никого, и ничего.
 
Зола густая тихо стынет.
 
Так вот она, его пустыня.
 
Он отнял не одно жилье —
 
Он сердце обобрал мое.
 
Сквозь эту ночь мне не пробраться.
 
Зачем я говорил про братство?
 
Зачем в горах звенел рожок?
 
Зачем я голос твой берег?
 
Постой. Подумай. Мы не знали,
 
В какое счастье мы играли.
 
Нет ничего. Одна зола
 
По-человечески тепла.
 
 
1943
  
236. ЕВРОПА
 
 
 
Летучая звезда и моря ропот,
 
Вся в пене, розовая, как заря,
 
Горячая, как сгусток янтаря,
 
Среди олив и дикого укропа,
 
Вся в пепле, роза поздняя раскопок,
 
Моя любовь, моя Европа!
 
Я исходил петлистые дороги
 
С той пылью, что старее серебра,
 
Я знаю теплые твои берлоги,
 
Твои сиреневые вечера
 
И глину под ладонью гончара.
 
Надышанная светлая обитель,
 
Больших веков душистый сеновал,
 
Горшечник твой, как некогда Пракситель,
 
Брал горсть земли и жизнь в нее вдувал.
 
Был в Лувре небольшой, невзрачный зал.
 
Безрукая доверчиво, по-женски
 
Напоминала нам о красоте.
 
И плакал перед нею Глеб Успенский,
 
А Гейне знал, что все слова не те.
 
В Париже, средь машин, по-деревенски
 
Шли козы. И свирель впивалась в день.
 
Был воздух зацелованной святыней,
 
И мастерицы простодушной тень
 
По скверу проходила, как богиня.
 
Твои черты я узнаю в пустыне,
 
Горячий камень дивного гнезда,
 
Средь серы, средь огня, в ночи потопа,
 
Летучая зеленая звезда,
 
Моя звезда, моя Европа!
 
 
1943
  
237. «Были липы, люди, купола…»
 
 
 
Были липы, люди, купола.
 
Мусор. Битое стекло. Зола.
 
Но смотри — среди разбитых плит
 
Уж младенец выполз и сидит,
 
И сжимает слабая рука
 
Горсть сырого теплого песка.
 
Что он вылепит? Какие сны?
 
А года чернеют, сожжены…
 
Вот и вечер. Нам идти пора.
 
Грустная и страстная игра.
 
 
1943
  
238. «Гляжу на снег, а в голове одно…»
 
 
 
Гляжу на снег, а в голове одно:
 
Ведь это — день, а до чего темно!
 
И солнце зимнее, оно на час,
 
Торопится — глядишь, и день погас.
 
Под деревом солдат. Он шел с утра.
 
Зачем он здесь? Ему идти пора.
 
Он не уйдет. Прошли давно войска,
 
И день прошел. Но не пройдет тоска.
 
 
1943
  
239. «Есть время камни собирать…»
 
 
 
Есть время камни собирать,
 
И время есть, чтоб их кидать.
 
Я изучил все времена,
 
Я говорил: на то война,
 
Я камни на себе таскал,
 
Я их от сердца отрывал,
 
И стали дни еще темней
 
От всех раскиданных камней.
 
Зачем же ты киваешь мне
 
Над той воронкой в стороне,
 
Не резонер и не пророк,
 
Простой дурашливый цветок?
 
 
1943
  
240. «Слов мы боимся, и всё же прощай…»
 
 
 
Слов мы боимся, и всё же прощай.
 
Если судьба нас сведет невзначай,
 
Может, не сразу узнаю я, кто
 
Серый прохожий в дорожном пальто,
 
Сердце подскажет, что ты — это тот,
 
Сорок второй и единственный год.
 
Ржев догорал. Мы стояли с тобой,
 
Смерть примеряли. И начался бой…
 
Странно устроен любой человек:
 
Страстно клянется, что любит навек,
 
И забывает, когда и кому…
 
Но не изменит и он одному:
 
Слову скупому, горячей руке,
 
Ржевскому лесу и ржевской тоске.
 
 
1944
  
241. «Ракеты салютов. Чем небо черней…»
 
 
 
Ракеты салютов. Чем небо черней,
 
Тем больше в них страсти растерзанных
 
                  дней.
 
Летят и сгорают. А небо черно.
 
И если себя пережить не дано,
 
То ты на минуту чужие пути,
 
Как эта ракета, собой освети.
 
 
1944
  
242. «Мир велик, а перед самой смертью…»
 
 
 
Мир велик, а перед самой смертью
 
Остается только эта горстка,
 
Теплая и темная, как сердце,
 
Хоть ее и называли черствой,
 
Горсть земли, похожей на другую, —
 
Сколько в ней любви и суеверья!
 
О такой и на небе тоскуют,
 
И в такую до могилы верят.
 
За такую, что дороже рая,
 
За лужайку, дерево, болотце,
 
Ничего не видя, умирают
 
В час, когда и птица не проснется.