Избранное

1941 или 1942
  
206. «Привели и застрелили у Днепра…»
 
 
 
Привели и застрелили у Днепра.
 
Брат был далеко. Не слышала сестра.
 
А в Сибири, где уж выпал первый снег,
 
На заре проснулся бледный человек
 
И сказал: «Железо у меня в груди.
 
Киев, Киев, если можешь, погляди!..»
 
«Киев, Киев! — повторяли провода. —
 
Вызывает горе, говорит беда».
 
«Киев, Киев!» — надрывались журавли.
 
И на запад эшелоны молча шли.
 
И от лютой человеческой тоски
 
Задыхались крепкие сибиряки…
 
 
1941 или 1942
  
207. УБЕЙ!
 
 
 
Как кровь в виске твоем стучит,
 
Как год в крови, как счет обид,
 
Как горем пьян и без вина,
 
И как большая тишина,
 
Что после пуль и после мин,
 
И в сто пудов, на миг один,
 
Как эта жизнь — не ешь, не пей
 
И не дыши — одно: убей!
 
За сжатый рот твоей жены,
 
За то, что годы сожжены,
 
За то, что нет ни сна, ни стен,
 
За плач детей, за крик сирен,
 
За то, что даже образа
 
Свои проплакали глаза,
 
За горе оскорбленных пчел,
 
За то, что он к тебе пришел,
 
За то, что ты — не ешь, не пей,
 
Как кровь в виске — одно: убей!
 
 
1942
  
208. «Наступали. А мороз был крепкий…»
 
 
 
Наступали. А мороз был крепкий.
 
Пахло гарью. Дым стоял тяжелый.
 
И вдали горели, будто щепки,
 
Старые насиженные села.
 
Догорай, что было сердцу любо!
 
Хмурились и шли еще поспешней.
 
А от прошлого остались трубы
 
Да на голом дереве скворешня.
 
Над золою женщина сидела, —
 
Здесь был дом ее, родной и милый,
 
Здесь она любила и жалела
 
И на фронт отсюда проводила.
 
Теплый пепел. Средь пустого снега
 
Что она еще припоминала?
 
И какое счастье напоследок
 
Руки смутные отогревало?
 
И хотелось бить и сквернословить,
 
Перебить — от жалости и злобы.
 
А вдали как будто теплой кровью
 
Обливались мертвые сугробы.
 
 
1942
  
209. НЕНАВИСТЬ
 
 
 
Ненависть — в тусклый январский полдень
 
Лед и сгусток замерзшего солнца.
 
Лед. Под ним клокочет река.
 
Рот забит, говорит рука.
 
Нет теперь ни крыльца, ни дыма,
 
Ни тепла от плеча любимой,
 
Ни калитки, ни лая собак,
 
Ни тоски. Только лед и враг.
 
Ненависть — сердца последний холод.
 
Всё отошло, ушло, раскололось.
 
Пуля от сердца сердце найдет,
 
Чуть задымится розовый лед.
 
 
1942
  
210. «Знакомые дома не те…»
 
 
 
Знакомые дома не те.
 
Пустыня затемненных улиц.
 
Не говори о темноте:
 
Мы не уснули, мы проснулись.
 
Избыток света в поздний час
 
И холод нового познанья,
 
Как будто третий, вещий глаз
 
Глядит на рухнувшие зданья.
 
Нет, ненависть не слепота —
 
Мы видим мир, и сердцу внове
 
Земли родимой красота
 
Средь горя, мусора и крови.
 
 
1942
  
211. «Они накинулись, неистовы…»
 
 
 
Они накинулись, неистовы,
 
Могильным холодом грозя,
 
Но есть такое слово «выстоять»,
 
Когда и выстоять нельзя,
 
И есть душа — она всё вытерпит,
 
И есть земля — она одна,
 
Большая, добрая, сердитая,
 
Как кровь, тепла и солона.
 
 
1942
  
212. «Настанет день, скажи — неумолимо…»
 
 
 
Настанет день, скажи — неумолимо,
 
Когда, закончив ратные труды,
 
По улицам сраженного Берлина
 
Пройдут бойцов суровые ряды.
 
От злобы побежденных или лести
 
Своим значением ограждены,
 
Они ни шуткой, ни любимой песней
 
Не разрядят нависшей тишины.
 
Взглянув на эти улицы чужие,
 
На мишуру фасадов и оград,
 
Один припомнит омраченный Киев,
 
Другой — неукротимый Ленинград.
 
Нет, не забыть того, что было раньше.
 
И сердце скажет каждому: молчи!
 
Опустит руки строгий барабанщик,
 
И меди не коснутся трубачи.
 
Как тихо будет в их разбойном мире!
 
И только, прошлой кровью тяжелы,
 
Не перестанут каменных валькирий
 
Когтить кривые прусские орлы.
 
 
1942
  
213. МОРЯКИ ТУЛОНА
 
 
 
Скажи мне, приятель, мы склянки прослушали?
 
Мы вахту проспали? Приятель, проснись!
 
 
 
А рыбы глядят, как всегда равнодушные,
 
И рыбы не знают, что значит «проснись».
 
 
 
Я помню в Тулоне высокое зарево,
 
Как нас захлестнула большая волна.
 
Скажи мне скорее: где наши товарищи?
 
Я слезы глотаю, а соль солона.
 
 
 
Куда мы ушли? И хватило ли топлива?
 
Чужие солдаты на борт не взошли.
 
Любимая Франция, нами потоплены
 
Большие, живые твои корабли.
 
 
 
В Бретани — старушка. Что с матерью станется?
 
Глаза дорогие проплачет она.
 
Скажи мне, где наша любимая Франция?
 
Какая ее захлестнула волна?
 
 
 
Но вот средь густого тумана, как в саване,
 
Со дна подымаются все корабли.
 
 
 
Идем мы, приятель, в последнее плаванье,
 
Идем за щепоткой французской земли.
 
Вот пена взлетает веселыми хлопьями,
 
Огонь орудийный врезается в ночь,
 
И, голос услышав эскадры потопленной,
 
Чужие солдаты кидаются прочь.
 
А девушки нам улыбаются с берега,
 
И сколько цветов, не смогу я сказать.
 
 
 
Ты знаешь, приятель, мне как-то не верится,
 
Что я расцелую родимую мать.
 
Скажу ей: три года я плавал на «Страсбурге»,
 
Там много осталось хороших ребят.
 
 
 
А рыбы вздыхают кровавыми жабрами.
 
И рыбы на нас равнодушно глядят.