Избранное

1939
  
164. У ПРИЕМНИКА
 
 
 
Был скверный день, ни отдыха, ни мира,
 
Угроз томительная хрипота,
 
Всё бешенство огромного эфира,
 
Не тот обет, и жалоба не та.
 
А во дворе, средь кошек и пеленок,
 
Приемника перебивая вой,
 
Кричал уродливый, больной ребенок,
 
О стену бился рыжей головой,
 
Потом ребенка женщина чесала,
 
И, материнской гордостью полна,
 
Она его красавцем называла,
 
И вправду любовалась им она.
 
Не зря я слепоту зову находкой.
 
Тоску зажать, как мертвого птенца,
 
Пройти своей привычною походкой
 
От детских клятв до точки — до свинца.
 
 
1939
  
165. «Я должен вспомнить — это было…»
 
 
 
Я должен вспомнить — это было:
 
Играли в прятки облака,
 
Лениво теплая кобыла
 
Выхаживала сосунка,
 
Кричали вечером мальчишки,
 
Дожди поили резеду,
 
И мы влюблялись понаслышке
 
В чужую трудную беду.
 
Как годы обернулись в даты?
 
И почему в горячий день
 
Пошли небритые солдаты
 
Из ошалевших деревень?
 
Живи хоть час на полустанке,
 
Хоть от свистка и до свистка.
 
Оливой прикрывали танки
 
В Испании.
 
                  Опять тоска.
 
Опять несносная тревога
 
Кричит над городом ночным.
 
Друзья, перед такой дорогой
 
Присядем малость, помолчим,
 
Припомним всё, как домочадцы, —
 
Ту резеду и те дожди,
 
Чтоб не понять, не догадаться,
 
Какое горе впереди.
 
 
1939
  
166. ВЕРНОСТЬ
 
 
 
Верность — прямо дорога без петель,
 
Верность — зрелой души добродетель,
 
Верность — августа слава и дым,
 
Зной, его не понять молодым,
 
Верность — вместе под пули ходили,
 
Вместе верных друзей хоронили.
 
Грусть и мужество — не расскажу.
 
Верность хлебу и верность ножу,
 
Верность смерти и верность обидам,
 
Бреда сердца не вспомню, не выдам.
 
В сердце целься! Пройдут по тебе
 
Верность сердцу и верность судьбе.
 
 
1939
  
167. В ЯНВАРЕ 1939
 
 
 
В сырую ночь ветра точили скалы.
 
Испания, доспехи волоча,
 
На север шла. И до утра кричала
 
Труба помешанного трубача.
 
Бойцы из боя выводили пушки.
 
Крестьяне гнали одуревший скот.
 
А детвора несла свои игрушки,
 
И был у куклы перекошен рот.
 
Рожали в поле, пеленали мукой
 
И дальше шли, чтоб стоя умереть.
 
Костры еще горели — пред разлукой,
 
Трубы еще не замирала медь.
 
Что может быть печальней и чудесней —
 
Рука еще сжимала горсть земли.
 
В ту ночь от слов освобождались песни
 
И шли деревни, будто корабли.
 
 
1939
  
168. ПОСЛЕ…
 
 
 
Проснусь, и сразу: не увижу я
 
Ее, горячую и рыжую,
 
Ее, сухую, молчаливую,
 
Одну под низкою оливою,
 
Не улыбнется мне приветливо
 
Дорога розовыми петлями,
 
Я не увижу горю почести,
 
Заботливость и одиночество,
 
Куэнку с красными обвалами
 
И белую до рези Малагу,
 
Ее тоску великодушную,
 
Июль с игрушечными пушками,
 
Мадрид, что прикрывал ладонями
 
Детей последнюю бессонницу.
 
 
1939
  
169. «Бои забудутся, и вечер щедрый…»
 
 
 
Бои забудутся, и вечер щедрый
 
Земные обласкает борозды,
 
И будет человек справлять у Эбро
 
Обыкновенные свои труды.
 
Всё зарастет — развалины и память,
 
Зола олив не скажет об огне,
 
И не обмолвится могильный камень
 
О розовом потерянном зерне.
 
Совьют себе другие гнезда птицы,
 
Другой словарь придумает весна.
 
Но вдруг в разгул полуденной столицы
 
Вмешается такая тишина,
 
Что почтальон, дрожа, уронит письма,
 
Шоферы отвернутся от руля,
 
И над губами высоко повиснет
 
Вина оледеневшая струя,
 
Певцы гитару от груди отнимут,
 
Замрет среди пустыни паровоз,
 
И молча женщина протянет сыну
 
Патронов соты и надежды воск.
 
 
1939
  
170. «Чем расставанье горше и труднее…»
 
 
 
Чем расставанье горше и труднее,
 
Тем проще каждодневные слова:
 
Больного сердца праздные затеи.
 
А простодушная рука мертва,
 
Она сжимает трубку или руку.
 
Глаза еще рассеянно юлят,
 
И вдруг ныряет в смутную разлуку
 
Как бы пустой, остекленелый взгляд.
 
О, если бы словами, но не теми, —
 
Быть может, взглядом, шорохом, рукой
 
Остановить, обезоружить время
 
И отобрать заслуженный покой!
 
В той немоте, в той неуклюжей грусти —
 
Начальная густая тишина,
 
Внезапное и чудное предчувствие
 
Глубокого полуденного сна.
 
 
1939 или 1940
  
171. «Пред зрелищем небес, пред мира ширью…»
 
 
 
Пред зрелищем небес, пред мира ширью,
 
Пред прелестью любого лепестка
 
Мне жизнь подсказывает перемирье,
 
И тщится горю изменить рука.
 
Как ласточки летают в поднебесье!
 
Как тих и дивен голубой покров!
 
Цветов и форм простое равновесье
 
Приостанавливает ход часов.
 
Тогда, чтоб у любви не засидеться,
 
Я вспоминаю средь ночи огонь,
 
Короткие гроба в чужой мертвецкой
 
И детскую холодную ладонь.
 
Глаза к огромной ночи приневолить,
 
Чтоб сердце не разнежилось, грустя,
 
Чтоб ненависть собой кормить и холить,
 
Как самое любимое дитя.