Избранное

1939
  
157. «Всё простота: стекольные осколки…»
 
 
 
Всё простота: стекольные осколки,
 
Жар августа и духота карболки,
 
Как очищают от врага дорогу,
 
Как отнимают руку или ногу.
 
Умом мы жили и пустой усмешкой,
 
Не знали, что закончим перебежкой,
 
Что хрупки руки и гора поката,
 
Что договаривает всё граната.
 
Редеет жизнь, и утром на постое
 
Припоминаешь самое простое:
 
Не ревность, не заносчивую славу —
 
Песочницу, младенчества забаву.
 
Распались формы, а песок горячий
 
Ни горести не знает, ни удачи.
 
Осталась жизни только сердцевина:
 
Тепло руки и синий дым овина,
 
Луга туманные и зелень бука,
 
Высокая военная порука —
 
Не выдать друга, не отдать без боя
 
Ни детства, ни последнего покоя.
 
 
1939
  
158. «О той надежде, что зову я вещей…»
 
 
 
О той надежде, что зову я вещей,
 
О вспугнутой, заплаканной весне,
 
О том, как зайчик солнечный трепещет
 
На исцарапанной ногтем стене.
 
(В Испании я видел, средь развалин
 
Рожала женщина, в тоске крича,
 
И только бабочки ночные знали,
 
Зачем горит оплывшая свеча.)
 
О горе и о молодости мира,
 
О том, как просто вытекает кровь,
 
Как новый город в Заполярье вырос
 
И в нем стихи писали про любовь,
 
О трудном мужестве, о грубой стуже,
 
Как отбивает четверти беда,
 
Как сердцу отвечают крики ружей
 
И как молчат пустые города,
 
Как оживают мертвые маслины,
 
Как мечутся и гибнут облака
 
И как сжимает ком покорной глины
 
Неопытная детская рука.
 
 
1939
  
159. НА МИТИНГЕ
 
 
 
Судеб раздельных немота и сирость,
 
Скопление разрозненных обид, —
 
Не человек, но отрочество мира
 
Руками и сердцами говорит.
 
Надежду видел я, и, розы тоньше,
 
Как мягкий воск, послушная руке,
 
Она рождалась в кулаке поденщиц
 
И сгустком крови билась на древке.
 
 
1939
Париж
  
160. «Ты тронул ветку, ветка зашумела…»
 
 
 
Ты тронул ветку, ветка зашумела.
 
Зеленый сон, как молодость, наивен.
 
Утешить человека может мелочь:
 
Шум листьев или летом светлый ливень,
 
Когда, омыт, оплакан и закапан,
 
Мир ясен — весь в одной повисшей капле,
 
Когда доносится горячий запах
 
Цветов, что прежде никогда не пахли.
 
… Я знаю всё — годов проломы, бреши,
 
Крутых дорог бесчисленные петли.
 
Нет, человека нелегко утешить!
 
И всё же я скажу про дождь, про ветви.
 
Мы победим. За нас вся свежесть мира,
 
Все жилы, все побеги, все подростки,
 
Всё это небо синее — на вырост,
 
Как мальчика веселая матроска,
 
За нас все звуки, все цвета, все формы,
 
И дети, что, смеясь, кидают мячик,
 
И птицы изумительное горло,
 
И слезы простодушные рыбачек.
 
 
1939
  
161. «Бомбы осколок. Расщеплены двери…»
 
 
 
Бомбы осколок. Расщеплены двери.
 
Всё перепуталось — боги и звери.
 
Груди рассечены, крылья отбиты.
 
Праздно зияют глазные орбиты.
 
Ломкий, истерзанный, раненый камень
 
Невыносим и назойлив, как память.
 
(Что в нас от смутного детства осталось,
 
Если не эта бесцельная жалость?)
 
В полуразрушенном брошенном зале
 
Беженцы с севера заночевали.
 
Средь молчаливых торжественных статуй
 
Стонут старухи и плачут ребята.
 
Нимф и кентавров забытая драма —
 
Только холодный поверженный мрамор.
 
Но не отвяжется и не покинет
 
Белая рана убитой богини.
 
Грудь обнажив в простоте совершенства,
 
Женщина бережно кормит младенца.
 
Что ей ваятели? Созданы ею
 
Хрупкие руки и нежная шея.
 
Чмокают губы, и звук этот детский
 
Нов и невнятен в высокой мертвецкой.
 
 
1939
  
162. ДЫХАНИЕ
 
 
 
Мальчика игрушечный кораблик
 
Уплывает в розовую ночь,
 
Если паруса его ослабли,
 
Может им дыхание помочь,
 
То, что домогается и клянчит,
 
На морозе обретает цвет,
 
Одолеть не может одуванчик
 
И в минуту облетает свет,
 
То, что крепче мрамора победы,
 
Хрупкое, не хочет уступать,
 
О котором бредит напоследок
 
Зеркала нетронутая гладь.
 
 
1939
  
163. «Самоубийцею в ущелье…»
 
 
 
Самоубийцею в ущелье
 
С горы кидается поток,
 
Ломает вековые ели
 
И сносит камни, как песок.
 
Скорей бы вниз! И дни и ночи,
 
Не зная мира языка,
 
Грозит, упорствует, грохочет.
 
 
 
Так начинается река,
 
Чтоб после плавно и лениво
 
Качать рыбацкие челны
 
И отражать то трепет ивы,
 
То башен вековые сны.
 
 
 
Закончится и наше время
 
Среди лазоревых земель,
 
Где садовод лелеет семя
 
И мать качает колыбель,
 
Где летний день глубок и долог,
 
Где сердце тишиной полно
 
И где с руки усталый голубь
 
Клюет пшеничное зерно.