Избранное

(1918)
  
93. «Нет, я не поэт, я или пророк…»
 
 
 
Нет, я не поэт, я или пророк,
 
Или только жалкий юродивый,
 
Что, задрав рубашку, на брюхе ползет
 
И орет: «Это будет! Это будет сегодня!»
 
Это будет! И сердце полно предчувствий.
 
Что будет? Вечный живот? Или смерть?
 
Не знаю, но знаю, что будет, и вьюсь я,
 
Как раздавленный червь.
 
Не поэт я! Вы слушаете:
 
Вот раздадутся звуки плавные,
 
И наши истомленные души
 
Заночуют в тихой гавани.
 
А мои стихи выползают — голые птенчики,
 
Розовые, пискливые, еще не обсохшие.
 
И вы кричите: «Оденьте их!
 
Мы не можем! Стыдно, тошно нам!»
 
Во что одену их? У поэтов пышные облачения,
 
А я не поэт — я нищий.
 
У меня нет даже дерева,
 
Чтоб сорвать хоть один фиговый листик.
 
Я могу визжать про свою муку,
 
Прыгать с перешибленной лапой,
 
Как старый развратник, сюсюкать
 
И по-ребячески плакать.
 
Вы кричите: «Уберите его!
 
Довольно он здесь кривлялся!»
 
А я мог бы так любить вас,
 
Такая у меня ко всем жалость…
 
Но вот встаю, кричу — опомнитесь!
 
Я не могу — вы легли! Вы уснули!
 
Он придет, а вы заперлись в ваших комнатах,
 
Вы не успеете выбежать на улицу!
 
Прочтете стихи, мой скулящий голос послушаете,
 
На миг раздражитесь и уйдете безответные,
 
Чтоб упасть, как на мягкие подушки,
 
На стройные строфы — не мои — поэтовы.
 
И забудете того, кому тоже было стыдно
 
                и горько,
 
Кто, как вы, хотел любви, радости тихой,
 
Но не мог, ибо прыгал и корчился,
 
Слыша то, что вы не расслышали.
 
Лишь когда запоет труба архангела
 
И ослиные копыта прозвенят на площади
 
                каменной —
 
Вы скажете: «Ведь и тот кривляка
 
Кричал: „Осанна! Осанна!“»
 
 
Январь 1918
  
94. ПРОСЛАВЛЕНИЕ ЗЕМНОЙ ЛЮБВИ
 
 
 
Ночью такие звезды!
 
 
 
Любимые, покинутые, счастливые, разлюбившие
 
На синей площади руками ловят воздух,
 
Шарят в комнате, на подушке теплой ищут.
 
Кого? Его ль? Себя? Или только второго
 
                человека?
 
Так ищут! Так плачут! Так просят!
 
И от стоустого жаркого ветра
 
Колышутся звездные рощи.
 
Звезды опустились, под рукой зашелестели
 
И вновь цветут — не здесь, а там!.. Прости!
 
                Не мучай!
 
 
 
Только всё еще от смятых постелей
 
Подымаются молящие руки.
 
 
 
Верная жена отрывает руки от шитья.
 
Щеки застилает сухая белизна.
 
Стали глаза, не сойдут, стоят.
 
Шепчет она:
 
«Что же, радуйся моей верной верности!
 
Я ль согрешу? А сердце горит,
 
Бедное, неумное сердце.
 
Ну, бери! Бери! Бери!»
 
 
 
Двое на тесной кровати.
 
Взбухли жилы. Смертный пот.
 
И таких усилий тяжкий вздох.
 
С кем вы тягаетесь, страшные ратники?
 
Нет, это не осаждают крепость,
 
Не барку тянут, не дробят гранит —
 
Это два бедных человека
 
Всё хотят еще стать одним.
 
Гм! Гм!
 
Всё весьма прекрасно в мире:
 
Раздеваться, целоваться, спать,
 
Вставать, одеваться, раздеться опять.
 
2x2=4.
 
5x5=25.
 
 
 
Господи, спасибо! Есть любовь ясная!
 
И куцая гимназистка шестого класса,
 
Вот и она подойдет, пригубит,
 
И бьются под узким передником девичьи груди.
 
«Я хотела вас просить об одном…
 
Только не смейтесь… это так глупо… нет,
 
                не выходит.
 
Я скажу, не теперь… потом…
 
Боже, что со мной сегодня?..
 
Не зовите меня… просто Марусей…
 
Ну и сказала… всё равно… пусть!..»
 
Легче гору поднять — так трудно!
 
Что это? Его глаза или море?
 
И жадно пьют пухлые губы
 
Нашу сладкую горечь.
 
Пей! Никогда не забыть эту боль, испуг
 
И щемящую грусть этих розовых губ…
 
 
 
Там, в моем Париже, на террасе ресторана,
 
Как звезда на заре, доцветает дама,
 
И от гаснущего газа, и от утреннего света
 
Еще злее губы фиолетовые.
 
И, облизывая ложечку — каштановый крем, —
 
  Ей хочется вытянуться, ногой достать спинку
 
                кровати,
 
И горько шепчет она: «Je t'aime! Je t'aime!» [3]
 
Ему? Или ложечке? Или заре, над городом
 
                плачущей?
 
И где-то в эту же ночь
 
Папуас под себя подбирает папуаску.
 
Господи, спасибо! Ведь есть любовь,
 
Любовь такая ясная!
 
 
 
Мы полем шли. Остановились оба сразу.
 
Глядеть — не глядели. Ждать — не ждали.
 
Горько пахла земля сухая.
 
Разве мы знали,
 
Чьих слез она чает?
 
Мы стояли. Мы не знали. Ничего не знали.
 
Мы друг друга искали.
 
Будто не стоим мы рядом, будто меж нами
 
Весь мир с морями, с холмами, с полями.
 
Губы дышали зноем земли.
 
«Ты здесь? Ты здесь?» —
 
Пальцы спрашивали
 
И нашли.
 
Господи, спасибо! Ведь есть
 
Любовь такая тяжкая!
 
Наши слезы смешались — где мои? Где твои?
 
Горько пахла земля, но земля ли? И где мы?
 
Боже, разве мало такой любви,
 
Чтоб напоить всю жаждущую землю?
 
«Ты видишь?» — «Да, землю и тебя».
 
Ты засмеялась, слезы всё бежали, легкие слезы.
 
А после спросил я:
 
«Ты видишь?» — «Да, тебя и звезды».