Том 1. Произведения 1926-1937

Наташа (снимая рубашку).
 
 
Смотри-ка, вот я обнажилась до конца
 
и вот что получилось,
 
сплошное продолжение лица,
 
я вся как будто в бане.
 
Вот по бокам видны как свечи
 
мои коричневые плечи,
 
пониже сытных две груди,
 
соски на них сияют впереди,
 
под ними живот пустынный,
 
и вход в меня пушистый и недлинный,
 
и две значительных ноги,
 
меж них не видно нам ни зги.
 
Быть может тёмный от длины
 
ты хочешь посмотреть пейзаж спины.
 
Тут две приятные лопатки
 
как бы солдаты и палатки,
 
а дальше дивное сиденье,
 
его небесное виденье
 
должно бы тебя поразить
 
 
И шевелился полумёртвый червь,
кругом ничто не пело,
когда она показывала хитрое тело.
Куприянов (снимая рубашку).
 
 
Как скучно всё кругом
 
и как однообразно тошно.
 
Гляди я голым пирогом
 
здесь пред тобой стою роскошно.
 
И поднята могущественно к небу
 
моя четвёртая рука.
 
Хотя бы кто пришёл и посмотрел на нас,
 
а то мы здесь одни да на иконе Спас,
 
интересно знать сколько времени мы раздевались.
 
Пожалуй пол-часа, а? Как ты полагаешь?
 
 
Меж тем они вдвоём обнялись,
к постели тихой подошли.
 
 
— Ты окончательно мне дорога Наташа, —
 
 
ей Куприянов говорит.
Она ложится и вздымает ноги,
и бессловесная свеча горит.
Наташа.
 
 
Ну что же Куприянов, я легла,
 
устрой чтоб наступила мгла,
 
последнее колечко мира,
 
которое ещё не распаялось,
 
есть ты на мне.
 
 
А чёрная квартира
над ними издали мгновенно улыбалась.
 
 
Ложись скорее Куприянов,
 
Умрём мы скоро.
 
 
Куприянов.
 
 
Нет, не хочу. (Уходит).
 
 
Наташа.
 
 
Ужасно, я одна осталась,
 
любовь ко мне не состоялась,
 
лежу одна, лежу грущу,
 
рукой в окрестности верчу. (Плачет).
 
 
Куприянов (сидя на стуле в одиноком наслаждении).
 
 
Я сам себя развлекаю.
 
Ну вот всё кончилось.
 
Одевайся.
 
 
Дремлет полумёртвый червь.
Наташа (надевая рубашку).
 
 
Я затем тебя снимала,
 
потому что мира мало,
 
потому что мира нет,
 
потому что он выше меня.
 
Я осталась одинокой дурой.
 
со своей безумною фигурой.
 
 
Куприянов (надевая рубашку).
 
 
Наташа, гляди светает.
 
 
Наташа (надевая штаны).
 
 
Уйдите я на вас смотреть не хочу,
 
сама себя я щекочу
 
и от этого прихожу в удивительное счастие.
 
Я сама для себя источник.
 
Я люблю другого.
 
Я молча одеваюсь в сон.
 
Из состояния нагого
 
я перейду в огонь одежд.
 
 
Куприянов (надевая нижние штаны).
 
 
И нету для меня надежд.
 
Мне кажется, что становлюсь я меньше
 
и бездыханнее и злее.
 
От глаз подобных жарких женщин
 
бегут огни по тела моего аллее,
 
я сам не свой.
 
 
Зевает полумёртвый червь.
Наташа (надевая юбку).
 
 
Какой позор, какое бесстыдство.
 
Я доверилась последнему негодяю.
 
Это хам человеческого рода —
 
и такие тоже будут бессмертными.
 
 
Стояла ночь. Была природа.
Зевает полумёртвый червь.
Куприянов (надевая брюки).
 
 
О природоведение, о логика, о математика, о искусство,
 
не виноват же я что верил в силу последнего чувства.
 
О как всё темнеет.
 
Мир окончательно давится.
 
Его тошнит от меня,
 
меня тошнит от него.
 
Достоинство спряталось за последние тучи.
 
Я не верил в количество звёзд.
 
Я верил в одну звезду.
 
Оказалось что я одинокий ездок,
 
и мы не были подобны судакам.
 
 
Наташа (надевая кофту).
 
 
Гляди идиот, гляди
 
на окончания моей груди.
 
Они исчезают, они уходят, они уплывают,
 
потрогай их дурак.
 
Сейчас для них наступит долгий сон.
 
Я превращаюсь в лиственницу.
 
я пухну.
 
 
Куприянов (надевая пиджак).
 
 
Я говорил, что женщина это почти что человек,
 
она дерево.
 
Что же теперь делать.
 
Я закурю, я посижу, я подумаю.
 
Мне всё чаще и чаще кажется странным,
 
что время ещё движется,
 
что оно ещё дышит.
 
Неужели время сильнее смерти,
 
возможно что мы черти.
 
Прощай дорогая лиственница Наташа.
 
Восходит солнце мощное как свет.
 
Я больше ничего не понимаю.
 
 
Он становится мал-мала меньше и исчезает.
Природа предаётся одинокому наслаждению.
<Сентябрь 1931>
  
Мир *
 
ДЕМОН.
 
 
Няню демон вопросил —
 
няня сколько в мире сил.
 
Отвечала няня: две,
 
обе силы в голове.
 
 
НЯНЯ.