Стихотворения и поэмы

  
313. БАНКЕТ НА УРАЛЕ
 
 
 
Хотя нужды как будто нет
 
и хвастать этим толку мало —
 
случился первый мой банкет
 
в снегах промышленных Урала.
 
 
 
От яств его дощатый стол
 
в пустынном клубе не ломился, —
 
однако он произошел,
 
он, как событье, совершился.
 
 
 
Я был поэтом молодым
 
с одною книжкой за душою,
 
но самолюбием своим
 
уже считал, что что-то стою.
 
 
 
Не то чтоб там прославить Русь,
 
как гениальные поэты,
 
но всё же видел, что гожусь
 
для вечеров и для газеты.
 
 
 
И как бы ни было,
 
                                     туда,
 
на том дымящемся Урале,
 
на это пиршество труда
 
меня, как равного, позвали.
 
 
 
Придя сюда, как на ликбез,
 
я, как и позже, чести ради
 
и в первый ряд ничуть не лез,
 
и не хотел тесниться сзади.
 
 
 
Я знал, что надо жить смелей,
 
но сам сидел не так, как дома,
 
вблизи седых богатырей
 
победных домн Наркомтяжпрома.
 
 
 
Их осеняя красоту,
 
на сильных лбах, блестящих тяжко,
 
свою оставила черту
 
полувоенная фуражка.
 
 
 
И преднамеренность одна
 
незримо в них существовала,
 
как словно марка чугуна
 
в структуре черного металла.
 
 
 
Пей чарку мутную до дна,
 
жми на гуляш с нещадной силой,
 
раз нормы славы и вина
 
сама эпоха утвердила.
 
 
 
Но я не слышал этих слов,
 
я плохо ел и выпил мало,
 
как будто мне своих хлебов
 
и песен собственных хватало.
 
 
 
Я не умел тогда молчать
 
и на своем стоял открыто,
 
как на тарелочке печать
 
благословенного Нарпита.
 
 
 
Свою обуздывая прыть,
 
я всё шептал стихотворенье,
 
чтоб на проверке заслужить
 
стола такого одобренье.
 
 
 
Хоть я не знал еще того
 
и только нынче понимаю,
 
что не себя там одного
 
я представлял и представляю.
 
 
1972
 
  
314. ПОЗДНЯЯ БЛАГОДАРНОСТЬ
 
 
 
Ты, несказанная страна
 
дождей и зорь, теней и света,
 
не сохранила имена
 
своих дописьменных поэтов.
 
 
 
Поклон им низкий до земли
 
за то одно, что в оны годы
 
они поэзию ввели
 
в язык обычный обихода.
 
 
 
Тому пора воздать хвалу,
 
кто без креста и без купели
 
дал имя грозное орлу
 
и имя тайное свирели.
 
 
 
Я, запозднясь, благодарю
 
того, кто был передо мною
 
и кто вечернюю зарю
 
назвал вечернею зарею.
 
 
 
Того, кто первый услыхал
 
капель апреля, визг мороза
 
и это дерево назвал
 
так упоительно — березой.
 
 
 
Потом уже, уже потом
 
сюда пришел Сергей Есенин
 
отогревать разбитым ртом
 
ее озябшие колени.
 
 
1972
 
  
315. НЕДОПЕСОК
 
 
 
Спеша поспеть на лапах длинных
 
и всё заваливаясь вбок,
 
февральским днем у магазина
 
к нам привязался кобелек.
 
 
 
У сына жалкого дворняжки,
 
как в том кругу заведено,
 
на грязно-белой тощей ляжке
 
светилось желтое пятно.
 
 
 
Он вовсе не втирался в гости,
 
как предприимчивый нахал,
 
а лишь угла и только кости
 
у человечества искал.
 
 
 
Не ставлю я себе в заслугу,
 
что, к удивленью своему,
 
и эту кость и этот угол
 
мы предоставили ему.
 
 
 
Весь день, не покидая места,
 
малыш дрожал исподтишка
 
и ждал от голоса и жеста
 
ругательства или пинка.
 
 
 
Но за какую-то неделю,
 
пройдя добрейшую из школ,
 
как мы старались и успели,
 
он постепенно отошел.
 
 
 
И начал вдруг, учуяв запах
 
и глядя в прожитое вспять,
 
колеблясь весь, на задних лапах
 
с лакейской выучкой стоять.
 
 
 
Но мы об этом позабудем, —
 
ведь понял он, пускай не вдруг,
 
что от него не надо людям
 
ни унижений, ни услуг.
 
 
 
Что стало радостным деяньем,
 
чуть не погибшее сперва,
 
уже само существованье
 
восторженного существа.
 
 
 
Он прикасался к нам мгновенно,
 
от счастья прыгал и визжал,
 
и этим самым всей вселенной
 
жить веселее помогал.
 
 
1972
 
  
316. ПЬЕРО
 
 
 
Земля российская гудела,
 
горел и рушился вокзал,
 
когда Пьеро в одежде белой
 
от Революции бежал.
 
 
 
Она удерживать не стала,
 
не позвала его назад, —
 
ей и без этого хватало
 
приобретений и утрат.
 
 
 
Он увозил из улиц дымных,
 
от площадного торжества
 
лишь ноты песенок интимных,
 
их граммофонные слова.
 
 
 
И всё поеживался нервно,
 
и удивлялся без конца,
 
что уберег от буйной черни
 
богатство жалкое певца.
 
 
 
Скитаясь по чужой планете,
 
то при аншлаге, то в беде,
 
полунадменно песни эти
 
он пел, как проклятый, везде.
 
 
 
Его безжалостно мотало
 
по городам и городкам,
 
по клубам и концертным залам,
 
по эмигрантским кабакам.
 
 
 
Он пел изысканно и пошло
 
для предводителей былых,
 
увядших дам, живущих прошлым,
 
и офицеров отставных.
 
 
 
У шулеров и у министров
 
правительств этих или тех
 
он пожинал легко и быстро
 
непродолжительный успех.
 
 
 
И снова с музыкой своею
 
спешил хоть в поезде поспать,
 
чтоб на полях эстрадных сеять
 
всё те же плевелы опять.
 
 
 
Но всё же, пусть не так уж скоро,
 
как лебедь белая шурша,
 
под хризантемой гастролера
 
проснулась русская душа.
 
 
 
Всю ночь в загаженном отеле,
 
как очищенье и хула,
 
дубравы русские шумели
 
и вьюга русская мела.
 
 
 
Все балериночки и гейши
 
тишком из песенок ушли,
 
и стала темою главнейшей
 
земля покинутой земли.
 
 
 
Но святотатственно звучали
 
на электрической заре
 
его российские печали
 
в битком набитом кабаре.
 
 
 
Здесь, посреди цветов и пищи,
 
шампанского и коньяка,
 
напоминала руки нищих
 
его простертая рука.
 
 
 
А он, оборотись к востоку,
 
не замечая никого,
 
не пел, а только одиноко
 
просил прощенья одного.
 
 
 
Он у ворот, где часовые,
 
стоял, не двигая лица,
 
и подобревшая Россия
 
к себе впустила беглеца.
 
 
 
Там, в пограничном отдаленье,
 
земля тревожней и сильней.
 
И стал скиталец на колени
 
не на нее, а перед ней.
 
 
1972