Стихотворения и поэмы
Часть 85 из 150 Информация о книге
269. «Там, где больные исцелялись…»
Там, где больные исцелялись,средь лазаретной темнотычужие души раскрывались,как ночью южные цветы.Я их доверчиво и жадно,без осужденья и похвал,как некий житель безлошадныйв конюшню тесную впускал.Там и стоят они покуда,не выбегая на поля,на доски глядя из-под спуда,губами тихо шевеля.270. ЛЕНИНГРАД
Сперва совсем не скуки ради,а для успеха наконеця появился в Ленинграде,самонадеянный юнец.Аудитория бурлила,я по утрам ложился спать,ах, господи! — когда мне былоего увидеть и узнать!Поздней вошли в мой ум охочийлев у дворца сторожевой,и вешний запах белой ночи,и грозный шпиль над головой.Но и тогда смиренным взглядом,уже не слишком юн и смел,я суть и душу Ленинградасквозь внешний блеск не разглядел.Еще позднее по-житейски,чтоб непрописанным не стать,мне на Седьмой Красноармейскойслучилось комнату снимать.Она была как будто заладля праздников и похорон;ей только лишь недоставаловысоких мраморных колонн.А наверху, в углу заветном,там, где рассеян нижний свет,был укреплен полузаметнофотографический портрет.То был с нашивкою военнойи в гимнастерке фронтовойквартирный мальчик, убиенныйпод ленинградскою стеной.Тогда я понял, как отрадудля смысла сердца самого,духовный трепет Ленинградасквозь блеск величия его.271. НИКОЛАЙ ПОЛЕТАЕВ
В складе памяти светится тихо и кротко,как простая иконка в лампадных огнях,Николай Полетаев в косоворотке,пиджаке и не новых смазных сапогах.Лучше всякой заученной злобно наукимне запомнились, хоть я совсем не простак,эти слабые, длинные, мягкие руки,позабывшие гвоздь, молоток и верстак.В коридоре пустынном метельною ночью,улыбнувшись беспомощно и горячо,этот старый, замученный жизнью рабочийположил свою руку ко мне на плечо.Пролетает мой день в тишине или в звоне,мне писать нелегко и дышать тяжело.На кого возложить мне пустые ладони,позабывшие гвоздь, молоток и кайло?272. ПАВЕЛ ШУБИН
Словно поздняя в поле запашкамеж осенним леском и лужком,черный волос у Шубина Пашки,припорошенный первым снежком.Не однажды, Россию спасая,в бой ходила большая рука.Плечи крепкие — сажень косая,и отчаянный лоб батрака.Для вернейшего сходства портрета,чтоб не вышло, что тот, да не тот,это русское буйство одетов заграничный дрянной коверкот.Это в наши салоны и залыдля ледащих страстей городскихиз Кубани станица прислалазакоперщика песен своих.И сейчас, как не раз уже было,подходя и с бочков, и с лица,мимоходом столица сгубилаперелесков и пашен певца.Доконала искусством и водкой.Поздно, поздно, хотя второпях,вы приехали, сестры и тетки,хоронить его в черных платках.273. ЮРИЙ ОЛЕША
Не на извозчике, а пеший,жуя потайно бутерброд,в пальтишке стареньком Олешавесной по улице идет.Башка апрельская в тумане,ледок в проулочке блестит.Как чек волшебника, в карманерублевка старая лежит.Ее возможно со стараньемистратить на закате летна чашку кофе в ресторане,на золотой вечерний свет.Он не богат, но и не жалок,и может, если всё забыть,букетик маленьких фиалокодной красавице купить.Но так тревожно и приятноне обольщать и не жалеть,а в переулочке бесплатноснежком и наледью хрустеть.Пускай в апрельском свежем мраке,не отставая там и тут,как бы безмолвные собаки,за ним метафоры бегут.274. ВОЛГА
Такие тоже есть поэтыв стране прекрасной и большой:у них земли и неба нету,а только строчки за душой.Есть только видимость искусствабез поражений, без щедрот,там всё ослаблено и пусто:ни очертаний, ни высот.А ты живешь трудясь и долгоиз-за того, товарищ мой,что поворачивается Волга,плеща и тешась, за душой.Я видел плес ее однажды,в теченье нескольких минут,лишь из окна, с поспешной жаждой,в какой-то выехав маршрут.Но по твоей судьбе и волеона вошла в мое житье:ее стремнины, и раздолье,и даже отмели ее.