Стихотворения и поэмы

  
194. «Не семеня и не вразвалку…»
 
 
 
Не семеня и не вразвалку —
 
он к воздержанию привык —
 
идет, стуча сердито палкой,
 
навстречу времени старик.
 
 
 
Есть у него семья и дружба,
 
а он, старик спокойный тот,
 
не в услуженье, а на службу
 
неукоснительно идет.
 
 
 
Не тратя время бесполезно,
 
от мелких скопищ далеки,
 
они по-внешнему любезны,
 
но непреклонны — старики.
 
 
 
Их пиджаки сидят свободно,
 
им ни к чему в пижоны лезть.
 
Они немного старомодны,
 
но даже в этом прелесть есть.
 
 
 
Спервоначалу и доныне,
 
как солнце зимнее в окне,
 
должны быть все-таки святыни
 
в любой значительной стране.
 
 
 
Приостановится движенье
 
и просто худо будет нам,
 
когда исчезнет уваженье
 
к таким, как эти, старикам.
 
 
1966
 
  
195. ИЗВИНЕНИЕ ПЕРЕД НАТАЛИ
 
 
 
Теперь уже не помню даты —
 
ослабла память, мозг устал,—
 
но дело было: я когда-то про
 
Вас бестактно написал.
 
 
 
Пожалуй, что в какой-то мере
 
я в пору ту правдивым был.
 
Но Пушкин вам нарочно верил
 
и Вас, как девочку, любил.
 
 
 
Его величие и слава,
 
уж коль по чести говорить,
 
мне не давали вовсе права
 
Вас и намеком оскорбить.
 
 
 
Я не страдаю и не каюсь,
 
волос своих не рву пока,
 
а просто тихо извиняюсь
 
с той стороны, издалека.
 
 
 
Я Вас теперь прошу покорно
 
ничуть злопамятной не быть
 
и тот стишок, как отблеск черный,
 
средь развлечений позабыть.
 
 
 
Ах, Вам совсем нетрудно это:
 
ведь и при жизни Вы смогли
 
забыть великого поэта —
 
любовь и горе всей земли.
 
 
1966
 
  
196. ЛУМУМБА
 
 
 
Между кладбищенских голых ветвей
 
нету, Лумумба, могилы твоей.
 
 
 
Нету надгробий и каменных плит
 
там, где твой прах потаенно зарыт.
 
 
 
Нету над ним ни звезды, ни креста,
 
ни сопредельного даже куста.
 
 
 
Даже дощечки какой-нибудь нет
 
с надписью, сделанной карандашом,
 
что на дорогах потерь и побед
 
ставят солдаты над павшим бойцом.
 
 
 
Житель огромной январской страны,
 
у твоего я не грелся огня,
 
но ощущенье какой-то вины
 
не оставляет всё время меня.
 
 
 
То позабудется между всего,
 
то вдруг опять просквозится во сне,
 
словно я бросил мальчишку того,
 
что по дороге доверился мне.
 
 
 
Поздно окно мое ночью горит.
 
Дым табака наполняет жилье.
 
Где-то там, в джунглях далеких, лежит
 
сын мой Лумумба — горе мое.
 
 
1966
 
  
197. КОМАНДАРМЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
 
 
 
Мне Красной Армии главкомы,
 
молодцеваты и бледны,
 
хоть понаслышке, но знакомы
 
и не совсем со стороны.
 
 
 
Я их не знал и не узнаю
 
так, как положено, сполна.
 
Но, словно песню, вспоминаю
 
тех наступлений имена.
 
 
 
В петлицах шпалы боевые
 
за легендарные дела.
 
По этим шпалам вся Россия,
 
как поезд, медленно прошла.
 
 
 
Уже давно суконных шлемов
 
в музеях тлеют шишаки.
 
Как позабытые поэмы,
 
молчат почетные клинки.
 
 
 
Как будто отблески на меди,
 
когда над книгами сижу,
 
в тиши больших энциклопедий
 
я ваши лица нахожу.
 
 
1966
 
  
198. МЕНШИКОВ
 
 
 
Под утро смирно спит столица,
 
сыта ют снеди и вина.
 
И дочь твоя в императрицы
 
уже почти проведена.
 
 
 
А впереди — балы и войны,
 
курьеры, девки, атташе.
 
Но отчего-то беспокойно,
 
тоскливо как-то на душе.
 
 
 
Но вроде саднит, а не греет,
 
хрустя, голландское белье.
 
Полузаметно, но редеет
 
всё окружение твое.
 
 
 
Еще ты вроде в прежней силе,
 
полудержавен и хорош.
 
Тебя, однако, подрубили,
 
ты скоро, скоро упадешь.
 
 
 
Ты упадешь, сосна прямая,
 
средь синевы и мерзлоты,
 
своим паденьем пригибая
 
березки, елочки, кусты.
 
 
 
Куда девалась та отвага,
 
тот всероссийский политес,
 
когда ты с тоненькою шпагой
 
на ядра вражеские лез?
 
 
 
Живая вырыта могила
 
за долгий месяц от столиц.
 
И веет холодом и силой
 
от молодых державных лиц.
 
 
 
Всё ниже и темнее тучи,
 
всё больше пыли на коврах.
 
И дочь твою мордастый кучер
 
угрюмо тискает в сенях.
 
 
1966