Стихотворения и поэмы

3
 
 
На полке вагонной качаясь,
 
покинув уют и семью,
 
я ехал в Сибирь, возвращаясь,
 
как думалось, в юность свою.
 
 
 
Не зря же строительный опыт
 
достался мне с тех еще пор,
 
когда я ходил в землекопах,
 
месил известковый раствор.
 
 
 
Когда я весь день без обмана,
 
сумев эту хитрость постичь,
 
на той на козе деревянной
 
таскал краснотелый кирпич.
 
 
 
С работою прежней знакомый,
 
я верил умом и душой,
 
что буду почти что как дома
 
на нынешней стройке большой.
 
 
 
Но, эти портальные вышки
 
едва увидав наяву,
 
я обмер, как сельский мальчишка,
 
впервые попавший в Москву.
 
 
 
Я снизу смотрел и несмело
 
из юности бедной своей
 
на эти подъемные стрелы,
 
на дело крюков и ковшей.
 
 
 
Как будто, стеснительность пряча,
 
один, совершенно один,
 
стою я с лопатой и тачкой
 
средь этих железных махин.
 
 
 
Я в этом бы стиле и вкусе
 
и дальше раздумывать стал,
 
но тут самосвал Беларуси
 
под ковш экскаватора встал.
 
 
 
В семье тепловозов и кранов,
 
среди рычагов и колес
 
таким же он был великаном,
 
нагрузку такую же нес.
 
 
 
Растерянность кончилась сразу,
 
механику поняв чудес,
 
я быстро по лесенке МАЗа
 
в кабину огромную влез…
 
 
1958 Иркутск
 
  
133. КАРМАН
 
 
 
На будних потертых штанишках,
 
известных окрестным дворам,
 
у нашего есть у мальчишки
 
единственный только карман.
 
 
 
По летне-весенним неделям
 
под небом московским живым
 
он служит ему и портфелем,
 
и верным мешком вещевым.
 
 
 
Кладет он туда без утайки,
 
по всем закоулкам гостя,
 
то круглую темную гайку,
 
то ржавую шляпку гвоздя.
 
 
 
Какие там, к черту, игрушки —
 
подделки ему не нужны.
 
Надежнее комнатной пушки
 
помятая гильза войны.
 
 
 
И я говорю без обмана,
 
что вы бы нащупать смогли
 
в таинственных недрах кармана
 
ребячую горстку земли.
 
 
 
Ты сам, мальчуган красноротый,
 
в своей разобрался судьбе:
 
пусть будут земля и работа —
 
и этого хватит тебе.
 
 
1959
 
  
134. МАЛЬЧИШЕЧКА
 
 
 
В Петропавловской крепости,
 
в мире тюремных ворот,
 
возле отпертой камеры
 
молча теснится народ.
 
 
 
Через спины и головы
 
зрителям смутно видны
 
одинокие, голые
 
струйки тюремной стены.
 
 
 
Вряд ли скоро забудется
 
этот сложенный намертво дом,
 
кандалы каторжанина,
 
куртка с бубновым тузом.
 
 
 
Экскурсанты обычные,
 
мы под каменным небом сырым
 
лишь отрывистым шепотом,
 
на ухо лишь говорим.
 
 
 
Но какой-то мальчишечка
 
наши смущает умы,
 
словно малое солнышко
 
в царстве железа и тьмы.
 
 
 
И родители чинные,
 
те, что рядом со мною стоят,
 
на мальчишку на этого,
 
и гордясь и смущаясь, глядят.
 
 
 
Не стесняйся, мальчонышек!
 
Если охота — шуми,
 
быстро бегай по камерам,
 
весело хлопай дверьми.
 
 
 
Пусть резвится и носится
 
в милом азарте своем,
 
открывает те камеры,
 
что заперты были царем.
 
 
 
Без попытки пророчества
 
я предрекаю, любя:
 
никогда одиночество,
 
ни за что не коснется тебя.
 
 
1959 Ленинград
 
  
135. ЗИМНЯЯ НОЧЬ
 
 
Татьяне
 
 
 
Не надо роскошных нарядов,
 
в каких щеголять на балах, —
 
пусть зимний снежок Ленинграда
 
тебя одевает впотьмах.
 
 
 
Я радуюсь вовсе недаром
 
усталой улыбке твоей,
 
когда по ночным тротуарам
 
идем мы из поздних гостей.
 
 
 
И, падая с темного неба,
 
в тишайших державных ночах
 
кристальные звездочки снега
 
блестят у тебя на плечах.
 
 
 
Я ночью спокойней и строже,
 
и радостно мне потому,
 
что ты в этих блестках похожа
 
на русскую зиму-зиму́.
 
 
 
Как будто по стежке-дорожке,
 
идем по проспекту домой.
 
Тебе бы еще бы сапожки
 
да белый платок пуховой.
 
 
 
Я, словно родную науку,
 
себе осторожно твержу,
 
что я твою белую руку
 
покорно и властно держу…
 
 
 
Когда открываются рынки,
 
у запертых на ночь дверей
 
с тебя я снимаю снежинки,
 
как Пушкин снимал соболей.
 
 
1959