Стихотворения и поэмы
Часть 30 из 150 Информация о книге
39. НА ВОКЗАЛЕ
Шумел снежок над позднею Москвой,гудел народ, прощаясь на вокзале,в тот час, когда в одежде боевоймои друзья на север уезжали.И было видно всем издалека,как непривычно на плечах сиделитулупчики, примятые слегка,и длинные армейские шинели.Но было видно каждому из наспо сдержанным попыткам веселиться,по лицам их, — запомним эти лица! —по глубине глядящих прямо глаз,да, было ясно всем стоящим тут,что эти люди, выйдя из вагона,неотвратимо, прямо, непреклоннопоходкою истории пойдут.Как хочется, как долго можно жить,как ветер жизни тянет и тревожит!Как снег валится!Но никто не сможет,ничто не сможет их остановить.Ни тонкий свист смертельного снаряда,ни злобный гул далеких батарей,ни самая тяжелая преграда —молчанье жен и слезы матерей.Что ж делать, мать?У нас давно ведется,что вдаль глядят любимые сыны,когда сердец невидимо коснетсярука патриотической войны.В расстегнутом тулупчике примятомтвой младший сын, упрямо стиснув рот,с путевкой своего военкомата,как с пропуском, в бессмертие идет.40. «Луну закрыли горестные тучи…»
Луну закрыли горестные тучи.Без остановки лает пулемет.На белый снег,на этот снег скрипучийсейчас красноармеец упадет.Второй стоит.Но, на обход надеясь,оскалив волчью розовую пасть,его в затылок бьет белогвардеец.Нет, я не дам товарищу упасть.Нет, я не дам.Забыв о расстоянье,кричу в упор, хоть это крик пустой,всей кровью жизни,всем своим дыханьем:«Стой, время, стой!»Я так кричу, объятый вдохновеньем,что эхо возвращается с высоти время неохотно, с удивленьем,тысячелетний тормозит полет.И сразу же, послушные приказу,звезда не блещет, птица не летит,и ветер жизни остановлен сразу,и ветер смерти рядом с ним стоит.И вот уже, по манию, заснулиорудия, заставы и войска.Недвижно стынет разрывная пуля,не долетев до близкого виска.Тогда герои памятником встанут,забронзовеют брови их и рты,и каменными постепенно стануттоварищей знакомые черты.Один стоит,зажатый смертным кругом(рука разбита, окровавлен рот),штыком и грудью защищая друга,всей силой шага двигаясь вперед.Лежит другой,не покорясь зловещейсвоей кончине в логове врагов,пытаясь приподняться, хоть и хлещетиз круглой раны бронзовая кровь…Пусть служит им покамест пьедесталомне дивный мрамор давней старины —всё это поле,выложенное талым,примятым снегом пасмурной страны.Когда ж домой воротятся солдаты,и на земле восторжествует труд,и поле битвы станет полем жатвы,и слезы горя матери утрут, —пусть женщины, печальны и просты,к ним, накануне праздников, приносятшумящие пшеничные колосьяи красные июльские цветы.41. ИЗ ДНЕВНИКА
Вчеравозле стадиона «Динамо»,соскочив на ходу с трамваяи пробираясь по снежному настук одноэтажному домику своего друга,я вдруг увидал под фонарем, у пригорка,двух мирно беседующих подростков.Один на своих деревянных лыжахстоял, отирая со лба рукоюпот здорового человека,и внимательно слушал,не нарушая,однако, правильности дыханья,то, что говорил ему мальчикс грубою деревянной ногою.Вот и всё.Я прошел мимо них неслышно,не замедляя прямого шага,не заглянув им в лицо,не знаятого, о чем они говорили,и только потом уже остановился,почувствовав — этого я не забуду.О, если б со мною была в тот вечерволшебная палочка — я б, наверно,нашел, как вмешаться и что исправить.Но, как нарочно, я, представьте,забыл ее дома, среди скопленьяпапиросных коробок и фотографий.Я вынужден был осознать бессильеи пройти мимо мальчиковс тем безразличьем,с каким осыпало февральское неботого и другого, одною мерой,белыми звездочками снежинок;с той равнозначностью,с тем бесстыдством,с какими дерево — страшно подумать! —пошло одному на длинные лыжии другому — на новую эту ногу.