Стихотворения и поэмы

  
32. «Я посвятил всего себя искусству…»
 
 
 
Я посвятил всего себя искусству
 
на перекрестках не кричать о чувствах —
 
а всей душою родину любить.
 
И научился в ровном постоянстве,
 
как много прежде в упоенье странствий,
 
свое простое счастье находить.
 
Так на реке, под крышей ледяною,
 
укрытая замерзшею волною,
 
журчит в пути прозрачная волна.
 
И так же снег, сверкающий и льдистый,
 
в тиши зимы своим дыханьем чистым
 
отогревает хлеба семена.
 
 
1939
 
  
33. «У мертвых рук, над мертвой кровью друга…»
 
 
Е. Ф.
 
 
 
У мертвых рук, над мертвой кровью друга,
 
над смертным сном, у зимнего окна
 
ты плакала, ты плакала, подруга,
 
над гробом мужа плакала супруга,
 
над гробом мужа плакала жена.
 
 
 
Но столько было гордости и силы
 
и столько билось горечи у рта,
 
что сердце у меня остановила
 
и раскроила душу немота.
 
И с этих пор — куда б я ни кидался,
 
среди лесов, под небом голубым,
 
в морозных тучах — я не расставался
 
с твоей судьбой и с образом твоим.
 
 
 
Как позабыть мне облик величавый!
 
Он жив. Он движется в душе моей.
 
И резкий шаг, и взгляд ее лукавый,
 
и прямота серебряных бровей.
 
 
 
Как оценить неоценимый опыт,
 
приобретенный женщиной такой
 
в застенках Польши, в камерах Европы,
 
на дымных сопках Дальнего Востока —
 
с оружьем революции, жестоко
 
зажатым обмороженной рукой.
 
 
 
Прошли года. Глазам своим не веря,
 
не думая, не зная, что сказать,
 
всю глубину смятения измерив,
 
я вновь стою перед знакомой дверью,
 
забыв о всем, не в силах постучать.
 
 
 
Я вновь пришел. И слушаю, счастливый,
 
как за дверьми, по-старому легки,
 
по-прежнему поспешно, торопливо
 
стучат ко мне навстречу каблуки.
 
 
 
В свой смертный день, забыв наветы злые,
 
от забытья, от сна за полчаса
 
я вспомню, вспомню волосы седые
 
и хитрые мальчишечьи глаза.
 
 
1939
 
  
34. ПАВИЛЬОН ГРУЗИИ
 
 
 
Кто — во что,
 
а я совсем влюблен
 
в Грузии чудесный павильон.
 
 
 
Он звучит в моей душе,
 
как пенье,
 
на него глаза мои глядят.
 
Табачком обсыпавши колени,
 
по-хозяйски на его ступенях
 
туляки с узбеками сидят.
 
 
 
Я пройду меж них —
 
и стану выше,
 
позабуду мелочи обид.
 
В сером камне водоем журчит,
 
струйка ветра занавес колышет,
 
голову поднимешь —
 
вместо крыши
 
небо необманное стоит.
 
 
 
И пошла показывать земля
 
горькие корзины миндаля,
 
ведра меда,
 
бушели пшеницы,
 
древесину,
 
виноград,
 
руно,
 
белый шелк
 
и красное вино.
 
 
 
Всё влечет,
 
всё радует равно —
 
яблоко и шумное зерно.
 
Всё — для нас,
 
всему не надивиться.
 
 
 
Цвет и запах —
 
всё запоминай.
 
В хрупких чашках
 
медленно дымится
 
Грузии благоуханный чай.
 
 
 
Жителю окраин городских
 
издавна знакомы и привычны
 
вина виноградарей твоих,
 
низенькие столики шашлычных.
 
 
 
Я давно, не тратя лишних слов,
 
пью твой чай и твой табак курю,
 
апельсины из твоих садов
 
северным красавицам дарю.
 
 
 
Но теперь хожу я сам не свой:
 
я никак не мог предполагать,
 
что случится в парке под Москвой
 
мне стоять наедине с тобой
 
и твоей прохладою дышать.
 
 
1939
 
  
35. МИЧУРИНСКИЙ САД
 
 
 
Оценив строителей старанье,
 
оглядев все дальние углы,
 
я услышал ровное жужжанье,
 
тонкое гудение пчелы.
 
 
 
За пчелой пришел я в это царство
 
посмотреть внимательно, как тут,
 
возле гряд целебного лекарства,
 
тоненькие яблони растут.
 
 
 
Как стоит, не слыша пташек певчих,
 
в старомодном длинном сюртуке,
 
каменный великий человечек
 
с яблоком, прикованным к руке.
 
 
 
Он молчит, воитель и ваятель,
 
сморщенных не опуская век,
 
царь садов, самой земли приятель,
 
седенький сутулый человек.
 
 
 
Если это нужным он сочтет,
 
яблоня, хрипя и унижаясь,
 
у сапог властителя валяясь,
 
по земле, как нищенка, ползет.
 
 
 
И в его неоспоримой власти
 
сделать так, мудруя в черенках,
 
что стоишь ты, позабыв напасти,
 
захмелев от утреннего счастья
 
и цветов в зеленых волосах.
 
 
 
Снял он с ветки вяжущую грушу,
 
на две половинки разделил
 
и ее таинственную душу
 
в золотое яблоко вложил.
 
 
 
Я слежу, томительно и длинно,
 
как на солнце светится пыльца
 
и стучат, сливаясь воедино,
 
их миндалевидные сердца.
 
 
 
Рассыпая маленькие зерна,
 
по колено в северных снегах,
 
ковыляет деревце покорно
 
на кривых беспомощных ногах.
 
 
 
Я молчу, волнуясь в отдаленье,
 
я бы отдал лучшие слова,
 
чтоб достигнуть твоего уменья,
 
твоего, учитель, мастерства.
 
 
 
Я бы сделал горбуна красивым,
 
слабовольным силу бы привил,
 
дал бы храбрым нежность, а трусливых —
 
храбрыми сердцами наделил.
 
 
 
А себе одно б оставил свойство:
 
жизнь прожить, как ты прожил ее,
 
творческое слыша беспокойство,
 
вечное волнение свое.
 
 
1939