Стихотворения и поэмы

Часть 18 из 150 Информация о книге
  7. СМЕРТЬ БРИГАДИРА
   Вчера работал бригадир,
 склонившись над станком.
 Сегодня он лежит в гробу,
 обитом кумачом.
 
  А зубы сжаты. И глаза
 закрыты навсегда.
 И не раскроет их никто.
 Нигде. И никогда.
 
  И тяжело тебе лежать
 в последней из квартир,
 и нелегко тебе молчать,
 товарищ бригадир.
 
  Твой цех в молчанье понесет
 тебя по мостовой.
 В зеленый день в последний раз
 пойдем мы за тобой.
 
  Но это завтра. А пока,
 молчанью вопреки,
 от гула, сжатого в винтах,
 качаются станки.
 
  За типографии окном
 шумит вечерний мир,
 гудит и ходит без тебя,
 товарищ бригадир.
 
  Врывайся с маху в эту жизнь,
 до полночи броди!
 А ты не слышишь. Ты лежишь,
 товарищ бригадир.
 
  Недаром заходил в завком
 сегодня плановик.
 И станет за твоим станком
 упрямый ученик.
 
  Он перекрутит все винты,
 все гайки развернет.
 Но я ручаюсь, что станок
 по-прежнему пойдет.
 
  Ты жизнь свою не потерял,
 гуляя и трубя.
 Страна, машина и реал
 запомнили тебя.
 
  И ты недаром сорок лет
 в цехах страны провел,
 и ты недаром научил
 работать комсомол.
 
  Двенадцать парней. Молодежь.
 Победа впереди.
 Нет, ты не умер. Ты живешь,
 товарищ бригадир.
 
  Твоя работа и любовь
 остались позади.
 Но мы их дальше понесем,
 товарищ бригадир.
 
  Мы именем твоим свою
 бригаду назовем.
 Мы радостным путем побед
 по всей земле пройдем.
 
  Когда же подойдут года,
 мы встретим смерть свою
 под красным знаменем труда —
 в цехах или в бою.
 
  Но смотрят гордо города,
 но вечер тих и рус.
 И разве это смерть, когда
 работает Союз?
 
  Который — бой,
 который — гром
 за настоящий мир.
 В котором мы с тобой живем,
 товарищ бригадир.
 
 1932
 
  8. ВОР
   Бывают такие бессонные ночи:
 лежишь на кровати — скрипит кровать,
 и ветер, конечно не много, не очень,
 но всё же пытается помешать.
 
  И дождик, невзрачный, унылый и кроткий,
 падает на перезревшие ветки,
 и за фанерною перегородкой
 вздыхает беременная соседка.
 
  В такую-то полночь (верьте не верьте),
 потупив явно стыдливый взор
 и отстранив назойливый ветер,
 в форточку лезет застенчивый вор.
 
  Мне неудобно, мне даже стыдно.
 Что он возьмет — черновики?
 Где ж это, братцы читатели, видно,
 чтоб похитители крали стихи?
 
  Ему же надо большие узлы,
 шубы, костюмы, салфетки и шторы.
 Нет у меня ничего и, увы,
 будет, наверно, не скоро.
 
  Думаю я: ну ладно, что ж,
 трудно бедняге — привычка.
 В правой руке — настоящий нож,
 в левой руке — отмычка.
 
  Лезет в окно, а оно гремит
 джаз-бандом на вечеринке.
 Фонарь зажигает — фонарь не горит
 (наверно, купил на рынке).
 
  На стул натолкнулся, порвал штаны.
 Конечно, ему незнакомо…
 Зажег я свет и сказал: «Гражданин,
 садитесь, будьте как дома.
 Уж вы извините, что я не одет,
 вы ведь не предупредили,
 вы ж за последние двадцать лет
 даже не заходили.
 Быть может, не нравится вам разговор,
 но я не о вашей вине ведь.
 Оно, конечно, вы опытный вор,
 вам это дело виднее.
 Но вам неудобно на улице — дождь,
 еще, чего доброго, схватите грипп».
 
  И вор соглашается: «Нет, отчего ж,
 давайте поговорим».
 
  Потом я мочалил над примусом спички
 («Не разжигается, стерва!»),
 а вор в это время своею отмычкой
 пытался открыть консервы.
 
  И только когда колбаса подгорела
 и чайник устал нагибаться,
 я бухнул: «Мне кажется, устарела
 ваша квалификация.
 Мне кажется (в этом уверен я),
 что за столом не мы,
 не просто два человека сидят,
 а старый и новый мир.
 Один этот — новый и нужный нам,
 растущий из года в год.
 Один этот — наш — выдвигает план
 и выполняет его.
 Один этот, — я даже захлебнулся
 и ложечкой помахал, —
 один этот бьется горячим пульсом
 в каждой строке стиха.
 В одном этом мы вырастаем и любим,
 в одном этом парни отвагой горят.
 Один этот вас называет „люмпен“
 и добавляет „пролетариат“.
 И вы, представитель другого мира,
 попавший к строителям невзначай,
 сидите в чужой коммунальной квартире
 и пьете взращенный ударником чай,
 едите из этих веселых тарелок,
 готовых над вами смеяться.
 Она действительно устарела,
 ваша квалификация.
 Вы мимо труда,
 пятилетки мимо
 ходите мокрою ночью,
 и это когда нам необходимы
 профессор и чернорабочий.
 Ах, в чью стенгазету,
 зачем и кому
 вам написать, неодетому:
 „Товарищ завком, оглянись, ау!
 Охрана труда, где ты?“
 И знаете что? Я придумал исход:
 идите, пожалуй, хоть к нам на завод.
 У вас накопилась какая-то ловкость,
 научитесь быстро. И скоро
 вы будете в новой просторной спецовке
 стоять над гудящим мотором.
 Вам в руки дадут профсоюзный билет,
 вам премией будет рубашка,
 и мы напечатаем ваш портрет
 в нашей многотиражке.
 Вы нам поможете, мы проведем
 пятилетку в четыре года.
 Вы в комнату эту войдете и днем
 и даже с парадного входа».
 Рассвет начинается. Лампа горит.
 По небу плывут облака.
 А вор улыбается и говорит:
 «Спасибо, товарищ. Пока».
 
 1932
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница