Стихотворения и поэмы

  
Осман Сарывелли
   
361. НА БЕРЕГУ ЧЕРНОГО МОРЯ
 
 
 
Черное море сегодня тьмы первозданной черней.
 
Черная буря взыграла — страшная буря морей.
 
 
 
Штормом подъятые снизу,
 
выше скалистых громад,
 
пенные черные волны
 
в самое небо летят.
 
 
 
Это подводные тайны
 
с вечного дна поднялись
 
и с угрожающим ревом
 
ринулись в темную высь.
 
 
 
С дикой энергией молний —
 
недалеко до беды —
 
бьют о прибрежные скалы
 
снежные горы воды.
 
…Только лишь море взыграет, только сорвется волна,
 
словно сорвавшийся с места дикий разбег табуна,—
 
 
 
в бухты спешат пароходы,
 
в гнезда летят соловьи
 
и рыбаки выбирают влажные сети свои.
 
 
 
Чайки над самой водою мечутся, мчатся, кричат,
 
и у деревьев приморских смутно вершины шумят.
 
 
 
Вдруг небеса посветлели.
 
Средь затуманенных круч
 
первой вершина Ай-Петри
 
резко выходит из туч.
 
 
 
Ветер утих беспокойный.
 
Мирно рокочет волна,
 
и в успокоенном небе
 
тихо сияет луна.
 
 
 
Льет она в теплую воду
 
мелкий серебряный свет,
 
берег морской засыпая
 
сотнями новых монет.
 
 
 
…Здесь, на твоем побережье, в сказочном этом краю,
 
я бы хотел поселиться, жизнь подытожить свою.
 
 
 
Здесь, на твоем побережье,
 
воздух вдыхая морской,
 
славлю я мощное море,
 
ярость его и покой.
 
 
 
И, как орел одинокий,
 
сидя на гребне скалы,
 
слушаю пенье морское,
 
волны его и валы.
 
 
 
С шумной могучей стихией чувствуя дальнюю связь,
 
думаю я, что от моря жизнь на земле началась.
 
Долго любуюсь я морем, молча гляжусь в его гладь,
 
молча брожу побережьем, всё примечая вдали.
 
Жизни своей не жалея, рад бы ее я отдать
 
ради вот этой прекрасной, влажной приморской земли.
 
 
<1959>
 
  
С ЛИТОВСКОГО
   
Юстинас Марцинкявичус
   
362. СОЛНЦЕ
 
 
 
Отчетливо и сосредоточенно
 
я произношу одно слово: солнце.
 
И сразу же светлеют перелески и нивы, улицы и переулки.
 
Спросонья человек на кровати
 
почесывает свою волосатую грудь и сладко зевает.
 
Вот он промывает водой глаза,
 
чтобы глядеть на солнце,
 
и тщательно моет большие руки,
 
готовясь ими обнять землю.
 
А солнце уже трепещет в оконных стеклах,
 
и дымящаяся на столе миска
 
полна до краев солнечным супом.
 
 
 
Садись, человек, и неторопливо
 
ешь это солнце из круглой миски —
 
ведь тебе самому надо
 
целый день светить и светиться.
 
Вот дровосек берет пилу и топор.
 
Вот пахарь, начиная борозду, понукает лошадь.
 
Вот машинист влезает в кабину портального крана.
 
Вот токарь подходит к своему станку,
 
и горняки, пересмеиваясь, опускаются в шахту.
 
А вот каменщик, весело посвистывая,
 
кладет кирпичную стену;
 
вместе со стеной он поднимается выше и выше
 
и наконец заслоняет солнце.
 
Я не вижу тебя, небесное светило,
 
я вижу работающего человека
 
и утверждаю, что сейчас он больше солнца!
 
…Ты помнишь, солнце, как Маяковский
 
однажды пригласил тебя попить чаю
 
и ты добрый час проболтало с поэтом?
 
Если каменщик во время перерыва,
 
вымыв запачканные раствором руки,
 
пригласит тебя, солнце, с ним пообедать,
 
не гордись и не чванься — спускайся на землю.
 
Ведь у нас почти что все люди — поэты.
 
И каменщик этот самый уже построил
 
большую поэму домов и улиц.
 
Отпробуй его честного хлеба,
 
поговори с ним о стройке и свете.
 
Я уже вижу, как вы оба сидите на кирпичах,
 
с аппетитом едите хлеб
 
и запиваете его холодной водою.
 
Гляжу я на вас и не могу ответить:
 
кто из двоих светлее и ярче —
 
солнце или человек работы?
 
 
<1960>
 
  
С МОЛДАВСКОГО
   
Петру Заднипру
   
363. БОСОЕ ДЕТСТВО
 
 
 
Босое детство на селе
 
всё чаще видится и снится;
 
хочу в те дни и к той земле
 
хотя бы на день возвратиться.
 
 
 
Я был бы так по-детски рад
 
услышать снова в мирный вечер,
 
как колокольчики бренчат
 
на шеях медленных овечьих.
 
 
 
Я б удивиться снова мог,
 
в сторонке стоя осторожно,
 
что луч вечерний, как клинок,
 
уходит в сумрачные ножны.
 
 
 
И, глядя вверх на звездный путь,
 
и потаенный и знакомый,
 
вновь на завалинке уснуть
 
родного маленького дома.
 
 
 
Я сладко спал бы второпях
 
под тихим небом всей вселенной,
 
зипун устроив в головах,
 
дыша прохладою и сеном.
 
 
 
И встал бы снова побыстрей,
 
когда едва лишь засветлело
 
и на раките соловей
 
свой голос пробует несмело.
 
 
 
Необходимо мне сейчас,
 
все опровергнув возраженья,
 
в том роднике, как в первый раз,
 
свое увидеть отраженье.
 
 
 
Пройти бы снова для красы
 
по полю зябкому умело,
 
когда все капельки росы
 
поют, как сельская капелла.
 
 
 
Мне б одного хватило дня,
 
когда я жил порою вешней
 
и в школу бабушка меня
 
гнала с заманчивой черешни.
 
 
 
…Никто меня не держит тут,
 
я полной пользуюсь свободой, —
 
вернуться в детство не дают
 
мне только собственные годы.
 
 
<1968>