Стихотворения и поэмы

1
 
 
Где горная речка и ночью и днем
 
ворочает камни в стремленье своем,
 
как девичий стан, извивается в пляске,
 
звенит, словно белая цепь, серебром;
 
 
 
где шалью зеленой весна поскорей
 
укрыла прямые стволы тополей;
 
где в солнечном мареве мог ты услышать
 
лишь гам ребятишек да гогот гусей, —
 
 
 
сегодня спешит и толчется народ,
 
торопится юркий пробиться вперед,
 
и, гомон парадной толпы покрывая,
 
как тот петушок, паровозик орет.
 
 
 
Спеша поскорее на голос гудка,
 
до всех доносящийся издалека,
 
нестройно колышатся кепки и шляпы,
 
торопятся ситцы, мелькают шелка.
 
 
 
Отцы или деды ведут малышей,
 
держа их ручонки в ручище своей.
 
Сынок мой в рукав уцепился и тянет:
 
«Ну, папа, иди же за мной побыстрей!»
 
 
 
Тут город — не жаль для детей ничего! —
 
построил дорогу для детства всего.
 
Ее окрестили мы Малым Турксибом,
 
как сына Турксиба большого того.
 
 
 
Так детскую город дорогу открыл.
 
И я на открытии с мальчиком был.
 
Со щедростью воина Павлик Морозов
 
ей славное имя свое подарил.
 
 
 
…В наполненный светом и гомоном зал,
 
на слет пионеров я как-то попал,—
 
меня, журналиста, послала газета,
 
чтоб я информацию краткую дал.
 
 
 
Я слушал, среди размышлений своих,
 
задорных девчурок, мальчишек лихих.
 
Дорогу железную — ишь вы какие! —
 
они предлагали построить для них.
 
 
 
Я думал с усмешкой: чего у них нет?
 
Дворцы и театры, кино и балет.
 
А мы в наши детские годы не знали
 
ни досыта хлеба, ни вдосталь конфет.
 
 
 
Не то позавидовал я ребятне,
 
не то обозлился, бурча в стороне,
 
но, в общем, как помнится, их предложенье
 
в блокнот не хотелось записывать мне.
 
 
 
Однако же мой молчаливый загиб,
 
безмолвно рожденный, бесславно погиб.
 
Решение вынесли люди большие:
 
построить для маленьких Малый Турксиб.
 
 
 
В тот год, замышляя большие дела,
 
страна моя в гору решительно шла —
 
огромная карта Советской России
 
флажками строительств покрыта была.
 
 
 
Наш Малый Турксиб был действительно мал.
 
Никто его делом большим не считал,
 
и в Главный Закон пятилетнего плана,
 
средь строек других он — увы! — не попал.
 
 
 
Ответьте — обида уместна ли тут?
 
Кипит, вдохновляемый юностью, труд.
 
Строители в парке казахской столицы
 
смолистые шпалы под рельсы кладут;
 
 
 
растет, поднимается детский вокзал,
 
уже он похожим на здание стал.
 
И взрослый и юноша — с радостью каждый
 
строительству лепту посильную дал.
 
 
 
Уже семафоры прямые торчат
 
и рельсы под утренним солнцем блестят.
 
Огнем пионерские галстуки вьются,
 
и кепки рабочие в воздух летят.
 
 
 
Стоит, окруженный веселой толпой,
 
смущенный вниманьем путеец седой.
 
Все знают, что строил он оба Турксиба:
 
для маленьких — Малый, для взрослых —
 
                                                                           Большой.
 
 
 
Мужчины и мальчики рядом стоят,
 
наполнен у каждого радостью взгляд…
 
Как вдруг произнес со столба репродуктор:
 
«Пхеньян. Чужеземцы столицу бомбят».
 
 
 
И сразу, мгновенно в аллеях сквозных
 
веселье угасло и гомон затих.
 
И матери, нежно прижав ребятишек,
 
задумались тихо о детях чужих.
 
 
 
В Корее свинцовая хлещет метель,
 
разят пулеметчики мирную цель;
 
и мать, обезумев от слез, обнимает
 
пустую, как брошенный дом, колыбель.
 
 
 
В пылающем небе фугаски визжат,
 
мосты от прямых попаданий горят,
 
а возле железной дороги, в ожогах,
 
скелеты вагонов безмолвно лежат.
 
 
 
Проклятая бомба разрушила дом,
 
где песни писались за низким столом, —
 
лишь только случайно листок обгоревший
 
трепещет, как траурный флаг, над окном.
 
 
 
Наемники землю калечат и жгут,
 
но песню они никогда не убьют,—
 
недаром же красную песнь Тё Ги Чена
 
бойцы, словно знамя, в атаку несут.
 
 
 
Вы били бандитов и будете бить.
 
Не будут они по Корее ходить.
 
Наемным штыком, интервентскою пулей
 
народ возрожденный нельзя подавить!
 
 
 
Корея похожа на крепость в дыму.
 
Свободу она не отдаст никому.
 
Народ-богатырь утвердился в окопе,
 
сынишки подносят патроны ему.
 
 
 
Так думали все мы, потупивши взор,
 
чуть слышно прохладою веяло с гор.
 
И голубь, паривший над утренним парком,
 
спустился, как символ, на наш семафор.
 
 
2
 
 
Толпа разлилась, как весной Сырдарья,
 
всем встречным, без счету, улыбки даря.
 
Как ярмарка радости — гомон вокзала,
 
и льется из солнца поток янтаря.
 
 
 
Глядит с восхищеньем мой резвый сынок —
 
вокзал, по его представленьям, высок.
 
Но я-то, конечно, отлично заметил,
 
что он словно спичечный тот коробок.
 
 
 
И всё же он дорог мне, этот вокзал.
 
С годами я, видно, бесстрастным не стал:
 
далекая юность припомнилась сразу,
 
твои семафоры и рельсы, Урал.
 
 
 
Но вот пассажиры к вагонам идут.
 
Взойти по ступенькам — не маленький труд.
 
Иной по пути отдыхает три раза,
 
а все остальные томительно ждут.
 
 
 
Но я на ребят не гляжу свысока —
 
решительность их мне мила и близка:
 
они бы на ИЛы вскарабкались так же,
 
да нет для детей самолетов пока.
 
 
 
Слегка растерявшись от крика ребят,
 
старик со старухой поодаль стоят.
 
Но вот и они поднялись по ступенькам,
 
держа на руках круглолицых внучат.
 
 
 
Один по перрону, от страха далек,
 
степенно шагает мой малый сынок.
 
С игрушками схожи вагончики эти,
 
а сам паровоз-то всего с ноготок!
 
 
 
Девчурка с огромным букетом в руках
 
стоит и смеется в открытых дверях.
 
И алою бабочкой бант кумачовый
 
трепещет от ветра в ее волосах.
 
 
 
Но вот и дежурная с желтым жезлом
 
сурово шагает в убранстве своем,
 
и волосы детства под красной фуражкой
 
по-взрослому стянуты крепким узлом.
 
 
 
Я, право, хоть час любоваться готов
 
работою маленьких проводников:
 
с трудом поднимают они карапузов,
 
с почтеньем подсаживают стариков.
 
 
 
Звонок! Настоящий вокзальный звонок!
 
Перронные зрители хлынули вбок.
 
И громко, вовсю, закричал паровозик,
 
как утром, со сна, молодой петушок.
 
 
 
Перрон провожает нестройной толпой,
 
желая удачи в дороге большой —
 
пускай поглядят на далекие земли
 
и благополучно вернутся домой!
 
 
 
Мы едем! Свисти, паровозик, гуди!
 
Мои размышленья бегут впереди.
 
Я вовсе не мальчик, — скажи, отчего же
 
волнением стиснуто сердце в груди?
 
 
 
Ведь я в путешествиях трудных бывал,
 
не раз в самолетах высоких летал
 
и слышал походные марши оркестров,
 
когда еще в тесных пеленках лежал.
 
 
 
Я землю не только видал из окна —
 
тебя я изъездил, большая страна.
 
Мальчишкой скакал я, как всадник, на палке,
 
а в юности смело седлал скакуна.
 
 
 
Я все свои годы в движении был:
 
ходил на охоту, в походы ходил,
 
по заводям тихим и вертким стремнинам,
 
средь гребней кипящих размашисто плыл.
 
 
 
На Яике бурном, отсюда вдали,
 
в садах мои юные годы прошли.
 
Я слышал, как трактор советский заставил
 
забиться уснувшее сердце земли.
 
 
 
В далеких пределах я с армией был,
 
на жестких подошвах мозоли набил.
 
Дорожные камни, отроги Европы,
 
я вас и до нынешних дней не забыл…
 
 
 
Нельзя было нам от других отставать,
 
пришлось широко нам по жизни шагать.
 
Когда замерзали мы в зимних метелях,
 
к груди прижимала нас Родина-мать.
 
 
 
Весеннее время и грозный мороз
 
я вместе с народом своим перенес,
 
и этот пример завещаю сынишке:
 
хочу, чтобы он по-отцовскому рос.
 
 
 
…Заливисто наш паровозик свистит,
 
за окнами зелень неспешно бежит.
 
Со мною в вагоне, немного поодаль,
 
тот самый старик со старухой сидит.
 
 
 
Гляжу я любовно на старцев седых —
 
они молодеют среди молодых,
 
и меньше, мне кажется, стало морщинок
 
на лицах смущенно-торжественных их.
 
 
 
Старик-горожанин, а может, степняк,
 
не может насытиться счастьем никак
 
и часто к своим обращается внукам
 
с одним неизменным вопросом: «Ну, как?»
 
 
 
Как будто он, радуясь сердцем простым
 
тому, что мы лихо по рельсам бежим,
 
боится, что это свистящее чудо
 
не так, как хотелось бы, нравится им,
 
 
 
А возле окна черноокий джигит
 
с красавицей златоволосой стоит,
 
и что-то ей на ухо шепчет неслышно,
 
и только в лицо ее нежно глядит.
 
 
 
О чем он красавице может шептать?
 
Откуда об этом могу я узнать?
 
И кто же осмелится встать меж влюбленных,
 
рискуя огонь их сердец испытать?
 
 
 
А шумные стайки довольных детей
 
живут, как положено, жизнью своей:
 
у окон открытых нестройно теснятся
 
и спорят — всё громче и всё веселей.
 
 
 
Сквозь гул, монотонный и слитный сперва,
 
отдельные я различаю слова:
 
«Ребята! Кто эту дорогу построил?»
 
— «Москва!»
 
— «Вот придумал!»
 
«Конечно, Москва!»
 
 
 
А вдоль полотна, ожидая с утра,
 
стоят пешеходы, снует детвора,
 
и все нам приветственно машут руками,
 
кидают цветы, восклицают «ура»!