Стихотворения и поэмы

  
ЧУХНОВСКИЙ
 
 
 
Побыв в сумятице московской
 
среди звонков и телеграмм,
 
отправлен быстро был Чухновский
 
по весям и по городам.
 
 
 
По Совнаркома директивам,
 
чуть огорошен и устал,
 
он выступал перед активом
 
и к пионерам приезжал.
 
 
 
Прошли года чредою длинной,
 
но и сейчас передо мной
 
на всю Рязань — одна машина,
 
и в ней Чухновский молодой.
 
 
 
Она победно громыхала,
 
и, слыша срочный рокот тот,
 
Рязань, откинув одеяла,
 
к своим окошкам припадала
 
и выбегала из ворот.
 
 
 
Чухновский молод и прекрасен,
 
хоть невелик совсем на вид.
 
Но где-то там, как символ, «Красин»
 
за ним у полюса стоит.
 
 
 
И перед сценой в главном зале,
 
как бронепоезд на парах,
 
мы вместе с ним опять спасали
 
тебя, «Италия», во льдах.
 
 
 
Ведь меж торосов и обвалов,
 
в тисках ледовых батарей
 
он заложил тогда начало
 
всех наших общих эпопей.
 
 
 
Так эта сдержанная сила
 
свою нам протянула длань
 
и к громкой славе приобщила
 
тогда губернскую Рязань.
 
 
  
КОМСОМОЛЬСКАЯ ШКОЛА
 
 
 
Москва сзывала в этот год
 
в свои училища и вузы
 
один трудящийся народ —
 
хозяев истинных Союза.
 
 
 
Забрав паек без праздных слов
 
и вынув литер на вокзале,
 
на третьих полках поездов
 
они к столице подъезжали.
 
 
 
Потом в азарте юных лет,
 
не сняв косынки и шинели,
 
теснились возле стенгазет,
 
в аудиториях шумели.
 
 
 
По всем углам родной земли
 
и после — по державам мира
 
они отсюдова пошли,
 
плотин и домен командиры.
 
 
 
…И мне учиться срок настал:
 
оставив гранки и селькоров,
 
я в типографию попал
 
по фезеушному набору.
 
 
 
Москва тогда еще жила
 
и прежним днем, и в новом стиле:
 
среди гудков — колокола
 
себе отходную звонили.
 
 
 
Последний нэпман продувной
 
шагал в домзак угрюмым рейсом,
 
и по булыжной мостовой
 
ломовики возили рельсы.
 
 
 
Храня республику труда,
 
глядели влево и направо
 
заставы города тогда,
 
как бы военные заставы.
 
 
 
…Я очень помню тот апрель,
 
тот свет и тьму, тот день московский,
 
когда не в ту, ошибшись, цель
 
отправил пулю Маяковский.
 
 
 
Тут не изменишь ничего,
 
не скажешь что-нибудь особо.
 
Я видел и живым его,
 
и шел замедленно вдоль гроба.
 
 
 
Снимайте шапки перед ним,
 
не веря всем расхожим толкам.
 
Он был глашатаем твоим,
 
наш комсомол и «Комсомолка».
 
 
 
Я жизнь узнал на вкус и вес
 
и вспомню, чтоб не упрекали,
 
тот самый шахтинский процесс,
 
что шел тогда в Колонном зале.
 
 
 
Истории — не прекословь,
 
не правь исчезнувшие даты…
 
Об этом «Строгая любовь»
 
была написана когда-то.
 
 
 
Года уходят, как века,
 
необратимо и пространно,
 
как шли в то время облака
 
над Мавзолеем деревянным.
 
 
  
ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК
 
 
 
Я шагал по Москве
 
вдоль бульваров апреля,
 
подтянувшись,
 
как было положено,
 
впрок:
 
он тогда продолжался
 
всего две недели —
 
за разбитым станком
 
испытательный срок.
 
 
 
Наконец-то дождавшись
 
законного часа,
 
под предпраздничный шум
 
первомайских знамен
 
я зачислен был в списки
 
рабочего класса
 
и в реестры конторы
 
навечно внесен.
 
 
 
В тех ударных цехах
 
из плакатов и стали,
 
как намного позднее
 
в солдатском строю,
 
и погодки и дядьки
 
еще испытали —
 
на печалях и праздниках —
 
душу мою.
 
 
 
Я окопы копал
 
и выкладывал зданья,
 
исполнял
 
мастеров и сержантов урок.
 
Он еще не закончился,
 
срок испытанья.
 
Он всё дальше идет —
 
испытательный срок.
 
 
 
Были годы удач,
 
были месяцы боли;
 
мне всего доставало
 
под небом родным.
 
В общем я-то и сам —
 
без уверток —
 
доволен,
 
проверяя себя
 
испытаньем твоим.
 
 
 
Эту жизнь
 
не пришлось мне
 
прожить без упрека
 
средь станков и винтовок,
 
бумажек и строк…
 
Лишь бы он
 
не закончился только
 
до срока,
 
эпопеи моей
 
испытательный срок.
 
 
  
НЮРА ЕРШОВА
 
 
 
А я беру не к месту слово
 
и говорю опять в тщете,
 
что Нюра все-таки Ершова
 
была всегда на высоте.
 
 
 
Она держалась так, как надо,
 
в халате синеньком своем.
 
Станки стояли наши рядом
 
в одном пролете заводском.
 
 
 
И ежели струя металла
 
вдруг из котла летела вбок,
 
она мне взглядом разрешала
 
очистить тот ее станок.
 
 
 
И без урона по работе,
 
всегда спокойна и бледна,
 
сама по собственной охоте
 
шла к моему станку она.
 
 
 
Я провожал ее в печали,
 
с надеждой глядя сквозь очки.
 
По переулочкам стучали
 
без остановок каблучки.
 
 
 
Ни поцелуев, ни объятий,
 
когда фонарь уже зажжен.
 
Как сорок тысяч юных братьев,
 
я был тогда в нее влюблен.
 
 
 
Но, пряча всю любовь и муку,
 
в приливе нежности своей
 
я только пожимал ей руку
 
и расставался у дверей.
 
 
 
А может, это всё лишь было
 
в те вечера, на склоне дня,
 
из-за того, что не любила
 
Ершова гордая меня?..