Стихотворения и поэмы

  
336. МОЛОДЫЕ ЛЮДИ
 
(Комсомольская поэма)
 
 
Посвящается 50-летию ВЛКСМ
 
  
ЛЕТОПИСЕЦ ПИМЕН
 
 
 
С тогдашним временем взаимен,
 
разя бумагу наповал,
 
я в общежитии, как Пимен,
 
твою Историю писал.
 
 
 
И эти смятые скрижали,
 
сказанья тех ушедших дней,
 
пока до времени лежали
 
в спецовке старенькой моей.
 
 
 
И вот сейчас, в начале мая,
 
не позабыв свою любовь,
 
я их оттуда вынимаю
 
и перелистываю вновь.
 
 
 
Я и тогда в каморке душной,
 
перо сжимая тяжело,
 
писал никак не равнодушно
 
своей страны добро и зло.
 
 
 
И сам на утреннем помосте,
 
с руки не вытерев чернил,
 
под гул гудков, с веселой злостью
 
добротно стены становил.
 
 
 
Я юность прожил в комсомоле
 
средь непреклонной прямоты.
 
Мы всюду шли по доброй воле,
 
но без особой доброты.
 
 
 
Мы жили все, как было надо,
 
как ждали русские края.
 
…Стол освещая до надсады,
 
не так смиренно, как лампада,
 
горела лампочка моя.
 
 
 
Пускай теперь страницы эти
 
и — если выйдет — новый срок
 
мерцаньем трепетным осветит
 
тот отдаленный огонек.
 
 
  
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
 
 
 
Средь почты медленной и малой,
 
когда дороги замело,
 
однажды книжица попала
 
к нам в белорусское село.
 
 
 
Там на обложечке весенней,
 
лицом прекрасен и влюблен,
 
поэт страны Сергей Есенин
 
был бережно изображен.
 
 
 
Лишь я один во всей округе,
 
уйдя от мира, тих и мал,
 
под зимний свист последней вьюги
 
ее пред печкою читал.
 
 
 
Поленья, красные вначале,
 
нагревши пламенем жилье,
 
чудесным блеском освещали
 
страницы белые ее.
 
 
 
Я сам тогда, кусая руку
 
и глядя с ужасом назад,
 
визжал, как та визжала сука,
 
когда несли ее щенят.
 
 
 
Я сам, оставив эти долы,
 
как отоснившиеся сны,
 
задрав штаны, за комсомолом
 
бежал по улицам страны.
 
 
 
И, озираясь удивленно,
 
всё слушал, как в неранний час
 
дышали рыхлые драчены,
 
ходил в корчаге хлебный квас.
 
 
  
ГУБЕРНСКАЯ РЯЗАНЬ
 
 
 
В начале самом жизни ранней,
 
в краю зеленом, голубом,
 
я жил как раз в самой Рязани,
 
губернском городе большом.
 
 
 
Тогда мне было лет пятнадцать,
 
но я о многом понимал.
 
Мне до сих пор те стогны снятся,
 
хоть я как будто старым стал.
 
 
 
Непритязательно одетый,
 
я жил тобой без суеты,
 
о «Деревенская газета»,
 
юдоль крестьянской бедноты!
 
 
 
Мне жизнь была такая впору.
 
В закутке, бедном и сыром,
 
заметки страшные селькоров
 
я обрабатывал пером.
 
 
 
В дни социальных потрясений,
 
листая книгу и журнал,
 
я позабыл тебя, Есенин,
 
и на Демьяна променял.
 
 
 
Мы блеска тут не наводили,
 
нам было всем не до красот.
 
В село отряды уходили
 
без барабанов в этот год.
 
 
 
Под солнцем, смутным и невнятным,
 
они из схваток боевых
 
везли на розвальнях обратно
 
тела товарищей своих.
 
 
 
Платя за всё предельной мерой,
 
упрятав боль в больших глазах,
 
мы хоронили их на скверах
 
и на недвижных площадях.
 
 
 
Я помню марево печали,
 
и черный снег, и скорбный гул.
 
Шли митинги в промерзшем зале,
 
молчал почетный караул.
 
 
  
КЛАССИЧЕСКАЯ БОРЬБА
 
 
 
Неподалеку, у заставы,
 
как переменная судьба,
 
в заезжем цирке для забавы
 
идет вечерняя борьба.
 
 
 
Как в освещенной круглой сказке,
 
там, под галеркой, далеко
 
потеют мускулы и маски,
 
трещит последнее трико.
 
 
 
Борцов гастрольные повадки
 
все в электрической жаре.
 
Лежат могучие лопатки
 
на старой Персии ковре.
 
 
 
Сдавай свой номер, словно бирку,
 
бери потертое пальто.
 
Уже брезент сдирают с цирка,
 
поедет дальше «шапито».
 
 
 
А в поле снежном, за заставой,
 
стучит ружейная пальба,
 
блестит клинок в ладони правой,
 
иная действует борьба.
 
 
 
С врагов сорвав победно маски,
 
на кобылицах без подков
 
из карабинчиков подпаски
 
в кулацких целятся сынков.
 
 
 
Бранясь и сплевывая смачно,
 
не замечаючи мороз,
 
идет кровавый бой кулачный,
 
не для потехи, а всерьез.
 
 
 
Уже рассвет, а битва длится,
 
стук мерзлых сабель не затих.
 
Ржут и стенают кобылицы,
 
жалея всадников своих.
 
 
 
И по дороге той России,
 
через притихший снеговей
 
устало едут верховые,
 
гоня кулацких сыновей.