Стихи

1948
  
Ленин
 
 
 
Мне кажется, что я не в зале,
 
а, годы и стены пройдя,
 
стою на Финляндском вокзале
 
и слушаю голос вождя.
 
 
 
Пространство и время нарушив,
 
мне голос тот в сердце проник,
 
и прямо на площадь, как в душу,
 
железный идет броневик.
 
 
 
Отважный, худой, бородатый —
 
гроза петербургских господ, —
 
я вместе с окопным солдатом
 
на Зимний тащу пулемет.
 
 
 
Земля как осина дрожала,
 
когда наш отряд штурмовал.
 
Нам совесть идти приказала,
 
нас Ленин на это послал.
 
 
 
Знамена великих сражений,
 
пожары гражданской войны…
 
Как смысл человечества,
 
Ленин стоит на трибуне страны.
 
 
 
Я в грозных рядах растворяюсь,
 
я ветром победы дышу
 
и, с митинга в бой отправляясь,
 
восторженно шапкой машу.
 
 
 
Не в траурном зале музея —
 
меж тихих московских домов
 
я руки озябшие грею
 
у красных январских костров.
 
 
 
Ослепли глаза от мороза,
 
ослабли от туч снеговых,
 
и ваши, товарищи, слезы
 
в глазах застывают моих…
 
 
1949
  
Здравствуй, Пушкин!
 
 
 
Здравствуй, Пушкин! Просто страшно
 
   это —
 
словно дверь в другую жизнь открыть —
 
мне с тобой, поэтом всех поэтов,
 
бедными стихами говорить.
 
 
 
Быстрый шаг и взгляд прямой и быстрый —
 
жжет мне сердце Пушкин той поры:
 
визг полозьев, песня декабристов,
 
ямбы ссыльных, сказки детворы.
 
 
 
В январе тридцать седьмого года
 
прямо с окровавленной земли
 
подняли тебя мы всем народом,
 
бережно, как сына, понесли.
 
 
 
Мы несли тебя — любовь и горе —
 
долго и бесшумно, как во сне,
 
не к жене и не к дворцовой своре —
 
к новой жизни, к будущей стране.
 
 
 
Прямо в очи тихо заглянули,
 
окружили нежностью своей,
 
сами, сами вытащили пулю
 
и стояли сами у дверей.
 
 
 
Мы твоих убийц не позабыли
 
в зимний день, под заревом небес,
 
мы царю России возвратили
 
пулю, что послал в тебя Дантес.
 
 
 
Вся отчизна в праздничном цветенье.
 
Словно песня, льется вешний свет.
 
Здравствуй, Пушкин! Здравствуй,
 
    добрый гений!
 
С днем рожденья, дорогой поэт!
 
 
1949
  
Отцы и деды
 
 
 
Бедняцкую ниву
 
пожег суховей.
 
Зовет Никанор Кузнецов
 
сыновей:
 
 
 
«Идите за счастьем,
 
родные сыны,
 
в три стороны света,
 
на три стороны.
 
 
 
А нам со старухой
 
три года не спать:
 
и ночью и днем
 
сыновей ожидать…»
 
 
 
По небу осеннему
 
тучи плывут.
 
Три сына, три брата
 
за счастьем идут.
 
 
 
И старший, меж голых
 
шагая берез,
 
в ночлежку на нары
 
котомку принес.
 
 
 
А средний прикинул:
 
«Пути далеки —
 
я к мельнику лучше
 
пойду в батраки».
 
 
 
А младший крамольную
 
песню поет.
 
А младший за счастьем
 
на шахту идет.
 
 
 
Тяжелою поступью
 
время прошло.
 
И первенец входит
 
в родное село.
 
 
 
Три добрых гостинца
 
несет он домой:
 
пустую суму
 
за горбатой спиной.
 
 
 
Дырявый зипун
 
на костлявых плечах
 
да лютую злобу
 
в голодных очах.
 
 
 
И в горницу средний
 
за старшим шагнул,
 
его в три погибели
 
мельник согнул.
 
 
 
Ему уже больше
 
не жать, не пахать —
 
на печке лежать
 
да с надсадой дышать.
 
 
 
Под ветхою крышей
 
тоскует семья.
 
Молчит Никанор,
 
и молчат сыновья.
 
 
 
А сына последнего
 
В Питер на суд
 
на тройке казенной
 
жандармы везут.
 
 
1949
  
Строгая любовь
 
(Главы из повести в стихах)
 
I
 
 
В зыбком мареве кумача
 
предо мной возникает снова
 
школа имени Ильича
 
ученичества заводского.
 
 
 
Эта школа недавних дней,
 
небогатая, небольшая,
 
не какой-нибудь там лицей,
 
не гимназия никакая.
 
 
 
Нету львов у ее ворот,
 
нет балконов над головою.
 
Ставил стены твои народ
 
с ильичевскою простотою.
 
 
 
Но о тесных твоих цехах,
 
о твоем безыскусном зданье
 
сохранилось у нас в сердцах
 
дорогое воспоминанье.
 
 
 
Ты, назад тому двадцать лет, —
 
или то еще раньше было? —
 
нам давала тепло и свет,
 
жизни правильной нас учила.
 
 
 
Как тебе приказал тот класс,
 
что Россию ковал и строил,
 
ты — спасибо! — учила нас
 
с ильичевскою прямотою.
 
 
 
Оттого-то, хотя прошли
 
над страною большие сроки,
 
мы от школы своей вдали
 
не забыли ее уроки.
 
 
 
Оттого-то за годом год,
 
не слабея от испытанья,
 
до сих пор еще в нас живет
 
комсомольское воспитанье.
 
 
 
У затворенного окна
 
в час задумчивости нередко
 
мне сквозь струйки дождя видна
 
та далекая пятилетка.
 
 
 
Там владычит Магнитострой,
 
там днепровские зори светят.
 
Так шагнем же туда с тобой
 
через это двадцатилетье!
 
 
 
…Ночь предутренняя тиха:
 
ни извозчика, ни трамвая.
 
Спит, как очи, закрыв цеха,
 
вся окраина заводская.
 
 
 
Лишь снежок тех ударных дней
 
по-над пригородом столицы
 
в блеске газовых фонарей
 
озабоченно суетится.
 
 
 
Словно бы, уважая власть
 
большевистского райсовета,
 
он не знает, куда упасть,
 
и тревожится все об этом.
 
 
 
Не гудели еще гудки,
 
корпуса еще дремлют немо.
 
И у табельной нет доски
 
комсомольцев моей поэмы.
 
 
 
…Мы в трамвайные поезда
 
молча прыгаем без посадки,
 
занимая свои места
 
на шатающейся площадке.
 
 
 
А внутри, примостясь в тепле,
 
наши школьные пассажирки
 
в твердом инее на стекле
 
прогревают дыханием дырки.
 
 
 
И, впивая звонки и гам,
 
приникают привычно быстро
 
к этим круглым, как мир, глазкам
 
бескорыстного любопытства.
 
 
 
С белых стекол летит пыльца,
 
вырезают на льду сестренки
 
звезды армии и сердца,
 
уравненья и шестеренки.
 
 
 
Возникают в снегу окна,
 
полудетской рукой согретом,
 
комсомольские имена,
 
исторические приметы.
 
 
 
Просто грустно, что в плеске луж,
 
в блеске таянья исчезали
 
отражения этих душ,
 
их бесхитростные скрижали.
 
 
 
Впрочем, тут разговор иной.
 
Время движется, и трамваи
 
в одиночестве под Москвой,
 
будто мамонты, вымирают.
 
 
 
Помяни же добром, мой стих,
 
гром трамвайных путей Арбата,
 
всенародных кондукторш их
 
и ушедших в себя вожатых…
 
 
 
Возле стрелочницы стуча,
 
плавно площади огибая,
 
к школе имени Ильича
 
утром сходятся все трамваи.
 
 
 
Не теряя в пути минут,
 
отовсюду, как по тревоге,
 
все тропинки туда бегут
 
и торопятся все дороги.
 
 
 
Проморозясь до синевы,
 
сдвинув набок свою фуражку,
 
по сухому снежку Москвы
 
одиноко шагает Яшка.
 
 
 
В отрешенных его глазах,
 
не сулящих врагу пощады,
 
вьется крошечный красный флаг,
 
рвутся маленькие снаряды.
 
 
 
И прямой комиссарский рот,
 
отформованный из железа,
 
для него одного поет
 
Варшавянку и Марсельезу.
 
 
 
Вдруг пред нами из-за угла,
 
в неуклюжих скользя ботинках,
 
словно пущенная юла,
 
появляется наша Зинка.
 
 
 
Из-под светлых ее волос,
 
разлетевшихся без гребенки,
 
вездесущий пылает нос,
 
блещут остренькие глазенки.
 
 
 
Даже грозный мороз не смог
 
остудить этой жизни пылкой,
 
и клубится над ней парок,
 
как над маленькой кипятилкой.
 
 
 
Из светящейся темноты
 
возникает за нею Лизка
 
в блеске сказочной красоты,
 
в старой кожанке активистки.
 
 
 
В клубах города и села,
 
а тем более в нашей школе
 
красота в годы те была
 
вроде как под сомненьем, что ли.
 
 
 
Ну не то чтобы класть запрет,
 
но в душе мы решили смело,
 
что на стройке железных лет
 
ненадежное это дело.
 
 
 
Не по-ханжески, а всерьез
 
тяготясь красотой досадной,
 
волны темных своих волос
 
ты отрезала беспощадно.
 
 
 
И взяла себе, как протест,
 
вместе с кожанкою короткой
 
громкий голос, широкий жест
 
и решительную походку.
 
 
 
Но наивная хитрость та
 
помогала, по счастью, мало:
 
русской девушки красота
 
все блистательно затмевала.
 
 
 
Все ребята до одного,
 
сердце сверстницы не печаля,
 
красоты твоей торжество
 
благородно не замечали.
 
 
 
Так в начале большого дня
 
валом катится упоенно
 
фезеушная ребятня,
 
беззаветный актив района.
 
 
 
Так вошел в тот немирный год
 
на призывный гудок России
 
обучающийся народ,
 
ополчение индустрии.
 
 
 
Видно сразу со стороны,
 
в обрамлении снега чистом,
 
что подростки моей страны
 
принаряжены неказисто.
 
 
 
Не какой-нибудь драп да мех,
 
а овчина, сукно и вата.
 
И манеры у нас у всех,
 
без сомнения, грубоваты.
 
 
 
Тем, однако, что мы бедны
 
и без всяких затей одеты,
 
мы не только не смущены,
 
а не знаем совсем об этом.
 
 
 
Да к тому же еще и то,
 
что с экскурсиею своею
 
мы видали твое пальто
 
в залах Ленинского музея.
 
 
 
Той же марки его сукно,
 
только разве почище малость,
 
и на те же рубли оно,
 
надо думать, приобреталось.
 
 
 
И приметы того видны,
 
как, вернуть ему славу силясь,
 
руки верной твоей жены
 
не однажды над ним трудились.
 
 
 
Но на долю еще ее,
 
перехватывая дыханье,
 
потруднее пришлось шитье,
 
горше выпало испытанье.
 
 
 
Словно утренний снег бледна,
 
в потрясенной до слез России
 
зашивала на нем она
 
два отверстия пулевые.
 
 
 
И сегодня еще живет,
 
словно в сердце стучится кто-то,
 
незамеченный подвиг тот,
 
непосильная та работа…