Стихи

1959
  
Товарищ комсомол
 
 
 
В папахе и обмотках
 
на съезд на первый шел
 
решительной походкой
 
российский комсомол.
 
 
 
Его не повернули,
 
истраченные зря,
 
ни шашки и ни пули
 
того офицерья.
 
 
 
О том, как он шагает,
 
свою винтовку сжав,
 
доныне вспоминают
 
четырнадцать держав.
 
 
 
Лобастый и плечистый,
 
от съезда к съезду шел
 
дорогой коммунистов
 
рабочий комсомол.
 
 
 
Он только правду резал,
 
одну ее он знал.
 
Ночной кулак обрезом
 
его не задержал.
 
 
 
Он шел не на потеху
 
в победном кумаче,
 
и нэпман не объехал
 
его на лихаче.
 
 
 
С нелегкой той дороги,
 
с любимой той земли
 
в сторонку лжепророки
 
его не увели.
 
 
 
Ему бывало плохо,
 
но он, упрям и зол,
 
не ахал и не охал,
 
товарищ комсомол.
 
 
 
Ему бывало трудно —
 
он воевал со злом
 
не тихо, не подспудно,
 
а именно трудом.
 
 
 
Тогда еще бездомный,
 
с потрескавшимся ртом,
 
сперва он ставил домны,
 
а домики — потом.
 
 
 
По правилам науки
 
крестьянско-заводской
 
его пропахли руки
 
железом и землей.
 
 
 
Веселый и безусый,
 
по самой сути свой,
 
пришелся он по вкусу
 
отчизне трудовой.
 
 
1959
  
«Рожденный в далекие годы…»
 
 
 
Рожденный в далекие годы
 
под смутною сельской звездой,
 
я русскую нашу природу
 
не хуже люблю, чем другой.
 
 
 
Крестьянскому внуку и сыну
 
нельзя позабыть погодя
 
скопленья берез и осинок
 
сквозь мелкую сетку дождя.
 
 
 
Нельзя даже в шутку отречься,
 
нельзя отказаться от них —
 
от малых родительских речек,
 
от милых цветов полевых.
 
 
 
Но, видно, уж так воспитала
 
меня городская среда,
 
что ближе мне воздух металла
 
и гул коллективный труда.
 
 
 
И я, в настроенье рабочем,
 
входя в наступательный раж,
 
люблю, когда он разворочен,
 
тот самый прелестный пейзаж.
 
 
 
Рабочие смены и сутки,
 
земли темно-серой валы,
 
дощатые — наскоро — будки
 
и сбитые с ходу столы!
 
 
 
Колес и взрывчатки усилья,
 
рабочая хватка и стать!
 
Не то чтобы дымом и пылью
 
мне нравилось больше дышать.
 
 
 
Но я полюбил без оглядки
 
всей сущностью самой своей
 
строительный воздух площадки —
 
предтечи больших площадей.
 
 
1959
  
Машинисты
 
 
 
В этой чистенькой чайной,
 
где плафоны зажглись,
 
за столом не случайно
 
машинисты сошлись.
 
 
 
Занялись разговором,
 
отойдя от работ,
 
пред отправкою скорой
 
в Узловую на слет.
 
 
 
Веселы и плечисты,
 
хороши на лицо,
 
говорят машинисты,
 
попивая пивцо.
 
 
 
Рук неспешных движенье
 
в подтверждение слов —
 
словно бы продолженье
 
тех стальных рычагов.
 
 
 
Словно бы отраженье
 
за столом небольшим
 
своего уваженья
 
к содеповцам своим.
 
 
 
Кружки пенятся пеной,
 
а они за столом
 
продолжают степенно
 
разговор вчетвером.
 
 
 
Первый — храбрым фальцетом,
 
добрым басом — другой:
 
не о том да об этом —
 
о работе самой.
 
 
 
И, понятно, мы сами
 
возле кружек своих
 
за другими столами
 
молча слушаем их.
 
 
 
И вздыхаем согласно
 
там, где надо как раз,
 
будто тоже причастны
 
к их работе сейчас.
 
 
 
За столами другими
 
наблюдаем сполна,
 
как сидит вместе с ними
 
молодая жена.
 
 
 
Скрыла плечи и шею
 
под пуховым платком,
 
и гордясь и робея
 
в окруженье таком.
 
 
 
Раскраснелась не слишком.
 
Рот задумчиво сжат,
 
и нетронуты «мишки»
 
на тарелке лежат.
 
 
 
С удивлением чистым
 
каждый слушать готов
 
четырех машинистов,
 
четырех мастеров.
 
 
 
Громыхают составы
 
на недальних путях…
 
Машинисты державы
 
говорят о делах.
 
 
1959
  
Кетмень
 
 
 
Я отрицать того не стану,
 
что у калитки глупо стал,
 
когда сады Узбекистана
 
впервые в жизни увидал.
 
 
 
Глядел я с детским изумленьем,
 
не находя сначала слов,
 
на то роскошное скопленье
 
растений, ягод и плодов.
 
 
 
А вы, прекрасные базары,
 
где под людской нестройный гуд
 
со всех сторон, почти задаром,
 
урюк и дыни продают!
 
 
 
Толкался я в торговой лавке,
 
шалел от красок золотых
 
вблизи киосков и прилавков
 
и ос над сладостями их.
 
 
 
Но под конец — хочу признаться,
 
к чему таиться и скрывать? —
 
устал я шумно восхищаться
 
и потихоньку стал вздыхать.
 
 
 
Моя душа не утихала,
 
я и грустил и ликовал,
 
как Золушка, что вдруг попала
 
из бедной кухоньки на бал.
 
 
 
Мне было больно и обидно
 
средь изобилия всего
 
за свой район, такой невидный,
 
и земли скудные его.
 
 
 
За тот подзол и супесчаник,
 
за край подлесков и болот,
 
что у своих отцов и нянек
 
так много сил себе берет.
 
 
 
И где не только в день вчерашний,
 
а и сейчас, чтоб лучше жить,
 
за каждым садиком и пашней
 
немало надо походить.
 
 
 
Я думал, губы сжав с усильем,
 
от мест родительских вдали,
 
что здесь-то лезет изобилье
 
само собою из земли.
 
 
 
Сияло солнце величаво,
 
насытив светом новый день,
 
когда у начатой канавы
 
я натолкнулся на кетмень.
 
 
 
Железом сточенным сияя,
 
он тут валялся в стороне,
 
как землекоп, что, отдыхая,
 
лежит устало на спине.
 
 
 
Я взял кетмень почтенный в руки
 
и кверху поднял для того,
 
чтоб ради собственной науки
 
в труде испробовать его.
 
 
 
Случалось ведь и мне когда-то
 
держать в руках — была пора —
 
и черенок большой лопаты,
 
и топорище топора.
 
 
 
Но этот — я не пожалею
 
сознаться в том, товарищ мой, —
 
не легче был, а тяжелее,
 
сноровки требовал иной.
 
 
 
Я сделал несколько движений,
 
вложивши в них немало сил,
 
и, как работник, с уваженьем
 
его обратно положил.
 
 
 
Так я узнал через усталость,
 
кромсая глину и пыля,
 
что здешним людям доставалась
 
не даром все-таки земля.
 
 
 
Она взяла немало силы,
 
немало заняла труда.
 
И это сразу усмирило
 
мои сомненья навсегда.
 
 
 
Покинув вскоре край богатый,
 
я вспоминаю всякий день
 
тебя, железный брат лопаты,
 
тебя, трудящийся кетмень!