Работа и любовь

 
 
ВОСПОМИНАНЬЕ
 
 
 
Любил я утром раньше всех
 
зимой войти под крышу эту,
 
когда еще ударный цех
 
чуть освещен дежурным светом.
 
 
 
Когда под тихой кровлей той
 
все, от пролета до пролета,
 
спокойно дышит чистотой
 
и ожиданием работы.
 
 
 
В твоем углу, машинный зал,
 
склонившись над тетрадкой в клетку,
 
я безыскусно воспевал
 
России нашей пятилетку.
 
 
 
Но вот, отряхивая снег,
 
все нарастая постепенно,
 
в платках и шапках в длинный цех
 
входила утренняя смена.
 
 
 
Я резал и строгал металл,
 
запомнив мастера уроки,
 
и неотвязно повторял
 
свои предутренние строки.
 
 
 
И многие из этих строк
 
еще безвестного поэта
 
печатал старый «Огонек»
 
средь информаций и портретов.
 
 
 
Журнал был тоньше и бедней,
 
но, путь страны припоминая,
 
подшивку тех далеких дней
 
я с гордой нежностью листаю.
 
 
 
В те дни в заводской стороне,
 
у проходной, вблизи столовой,
 
встречаться муза стала мне
 
в своей юнгштурмовке суровой.
 
 
 
Она дышала горячо
 
и шла вперед без передышки
 
с лопатой, взятой на плечо,
 
и «Политграмотой» под мышкой.
 
 
 
Она в решающей борьбе,
 
о тонкостях заботясь мало,
 
хрипела в радиотрубе,
 
агитплакаты малевала.
 
 
 
Рукою властной
 
паренька
 
она манила за собою,
 
и красный цвет ее платка
 
стал с той поры моей судьбою.
 
 
 
 
ПОД МОСКВОЙ
 
 
 
Не на пляже и не на «ЗИМе»,
 
не у входа в концертный зал, —
 
я глазами тебя своими
 
в тесной кухоньке увидал.
 
 
 
От работы и керосина
 
закраснелось твое лицо.
 
Ты стирала с утра для сына
 
обиходное бельецо.
 
 
 
А за маленьким за оконцем,
 
белым блеском сводя с ума.
 
стыла, полная слез и солнца,
 
раннеутренняя зима.
 
 
 
И как будто твоя сестричка,
 
за полянками, за леском
 
быстро двигалась электричка
 
в упоении трудовом.
 
 
 
Ты возникла в моей вселенной,
 
в удивленных глазах моих
 
из светящейся мыльной пены
 
да из пятнышек золотых.
 
 
 
Обнаженные эти руки,
 
увлажнившиеся водой,
 
стали близкими мне до муки
 
и смущенности молодой.
 
 
 
Если б был я в тот день смелее,
 
не раздумывал, не гадал —
 
обнял сразу бы эту шею,
 
эти пальцы б поцеловал.
 
 
 
Но ушел я тогда смущенно,
 
только где–то в глуби светясь.
 
Как мы долго вас ищем, жены,
 
как мы быстро теряем вас…
 
 
 
А на улице в самом деле
 
от крылечка наискосок
 
снеговые стояли ели,
 
подмосковный скрипел снежок.
 
 
 
И хранили в тиши березы
 
льдинки светлые на ветвях,
 
как скупые мужские слезы,
 
не утертые второпях.
 
 
 
 
ПРИЗНАНЬЕ
 
 
 
Не в смысле каких деклараций,
 
не пафоса ради, ей–ей, —
 
мне хочется просто признаться,
 
что очень люблю лошадей.
 
 
 
Сильнее люблю, по–другому,
 
чем разных животных иных…
 
Не тех кобылиц ипподрома,
 
солисток трибун беговых.
 
 
 
Не тех жеребцов знаменитых,
 
что, — это считая за труд, —
 
на дьявольских пляшут копытах
 
и как оглашенные ржут.
 
 
 
Не их, до успехов охочих,
 
блистающих славой своей, —
 
люблю неказистых, рабочих,
 
двужильных кобыл и коней.
 
 
 
Забудется нами едва ли,
 
что вовсе в недавние дни
 
всю русскую землю пахали
 
и жатву свозили они.
 
 
 
Недаром же в старой России,
 
пока еще памятной нам,
 
старухи по ним голосили
 
почти как по мертвым мужьям.
 
 
 
Их есть и теперь по Союзу
 
немало в различных местах,
 
таких кобыленок кургузых
 
в разбитых больших хомутах.
 
 
 
Недели не знавшая праздной,
 
прошедшая сотни работ,
 
она и сейчас безотказно
 
любую поклажу свезет.
 
 
 
Но только в отличье от прежней,
 
косясь, не шарахнется вбок,
 
когда на дороге проезжей
 
раздастся победный гудок.
 
 
 
Свой путь уступая трехтонке,
 
права понимая свои,
 
она оглядит жеребенка
 
и трудно свернет с колеи.
 
 
 
Мне праздника лучшего нету,
 
когда во дворе дотемна
 
я смутно работницу эту
 
увижу зимой из окна.
 
 
 
Я выйду из душной конторки,
 
заранее радуясь сам,
 
и вынесу хлебные корки
 
и сахар последний отдам.
 
 
 
Стою с неумелой заботой,
 
осклабив улыбкою рот,
 
и глупо шепчу ей чего–то,
 
пока она мирно жует.