Работа и любовь

 
 
* * *
 
 
 
Из восставшей колонии
 
в лучший из дней
 
лейтенант возвратился
 
к подруге своей.
 
 
 
Он в Европу привез
 
из мятежной страны
 
азиатский подарок
 
для милой жены.
 
 
 
Недоступен, как бог,
 
молчалив, загорел,
 
он на шею жены
 
ожерелье надел.
 
 
 
Так же молча,
 
в походе устроив привал,
 
он на шею мятежника
 
цепь надевал.
 
 
 
Цепь на шее стрелка
 
покоренной страны
 
и жемчужная нитка
 
на шее жены…
 
 
 
Мне покамест не надо,
 
родная страна,
 
ни спокойного счастья,
 
ни мирного сна —
 
 
 
только б цепь
 
с побежденного воина
 
и жемчужную нитку
 
назад отослать.
 
 
 
 
* * *
 
 
 
В Миссолунгской низине,
 
меж каменных плит,
 
сердце мертвое Байрона
 
ночью стучит.
 
 
 
Партизанами Греции
 
погребено,
 
от карательных залпов
 
проснулось оно.
 
 
 
Нету сердцу покоя
 
в могиле сырой
 
под балканской землей,
 
под британской пятой.
 
 
 
На московском бульваре,
 
глазаст, невысок,
 
у газетной витрины
 
стоит паренек.
 
 
 
Пулеметными трассами
 
освещена
 
на далеких Балканах
 
чужая страна.
 
 
 
Он не может
 
в ряды твоей армии стать,
 
 
 
по врагам твоей армии
 
очередь дать.
 
 
 
Не гранату свою
 
и не свой пулемет —
 
только сердце свое
 
он тебе отдает.
 
 
 
Под большие знамена
 
полка своего,
 
патриоты,
 
зачислите сердце его.
 
 
 
Пусть оно
 
на далеких балканских нолях
 
бьется храбро и яростно
 
в ваших рядах.
 
 
 
Душной ночью
 
заморский строчит автомат,
 
наделяя Европу
 
валютой свинца.
 
 
 
Но, его заглушая,
 
все громче стучат
 
сердце Байрона,
 
наши живые сердца.
 
 
 
 
* * *
 
 
 
В Музее Революции
 
лежит
 
среди реликвий
 
нашего народа
 
рожок, в который
 
протрубил Мадрид
 
начало битв
 
тридцать шестого года.
 
 
 
Со вмятинами,
 
тускло–золотой,
 
украшенный
 
материей багряной,
 
в полночный час
 
под звездной высотой
 
кастильскому он
 
снится партизану.
 
 
 
Прикован цепью
 
к ложу своему,
 
фашистскими затравлен
 
палачами,
 
солдат Свободы
 
тянется к нему
 
и шевелит
 
распухшими губами.
 
 
 
Рожок молчащий
 
молча мы храним,
 
как вашу славу,
 
на почетном месте.
 
Пускай придет,
 
пускай придет за ним
 
восставший сын
 
мадридского предместья.
 
 
 
И пусть опять
 
меж иберийских скал,
 
полки республиканские
 
сзывая,
 
прокатится
 
ликующий сигнал
 
и музыка
 
раздастся полковая.
 
 
 
…На сборный пункт
 
по тропам каменистым
 
отряды пробираются
 
в ночи.
 
 
 
Сигнальте бой,
 
сигнальте бой, горнисты,
 
трубите наступленье,
 
трубачи!
 
 
 
 
ДАВНЫМ-ДАВНО
 
 
 
Давным–давно, еще до появленья,
 
я знал тебя, любил тебя и ждал.
 
Я выдумал тебя, мое стремленье,
 
моя печаль, мой верный идеал.
 
 
 
И ты пришла, заслыша ожиданье,
 
узнав, что я заранее влюблен,
 
как детские идут воспоминанья
 
из глубины покинутых времен.
 
 
 
Уверясь в том, что это образ мой,
 
что создан он мучительной тоскою,
 
я любовался вовсе не тобою,
 
а вымысла бездушною игрой.
 
 
 
Благодарю за смелое ученье,
 
за весь твой смысл, за все —
 
за то, что ты
 
была не только рабским воплощеньем,
 
не только точной копией мечты:
 
 
 
исполнена таких духовных сил,
 
так далека от всякого притворства,
 
как наглый блеск созвездий бутафорски
 
далек от жизни истинных светил;
 
 
 
настолько чистой и такой сердечной,
 
что я теперь стою перед тобой,
 
навеки покоренный человечной,
 
стремительной и нежной красотой.
 
 
 
Пускай меня мечтатель не осудит:
 
я радуюсь сегодня за двоих
 
тому, что жизнь всегда была и будет
 
намного выше вымыслов моих.