Работа и любовь

 
 
АЛЕНУШКА
 
 
 
У моей двоюродной
 
сестрички
 
твердый шаг
 
и мягкие косички.
 
 
 
Аккуратно
 
платьице пошито.
 
Белым мылом
 
лапушки помыты.
 
 
 
Под бровями
 
в солнечном покое
 
тихо светит
 
небо голубое.
 
 
 
Нет на нем ни облачка,
 
ни тучки.
 
Детский голос.
 
Маленькие ручки.
 
 
 
И повязан крепко,
 
для примера,
 
красный галстук —
 
галстук пионера.
 
 
 
Мы храним
 
Аленушкино братство —
 
нашей Революции
 
богатство.
 
 
 
Вот она стоит
 
под небосводом,
 
в чистом поле,
 
в полевом венке —
 
против вашей
 
статуи Свободы
 
с атомным светильником
 
в руке.
 
 
 
 
РЯБИНА
 
 
 
В осенний день из дальнего села,
 
как скромное приданое свое,
 
к стене Кремля рябина принесла
 
рязанских ягод красное шитье.
 
 
 
Кремлевских башен длился хоровод.
 
Сиял поток предпраздничных огней.
 
Среди твоих сокровищниц, народ,
 
как песня песен — площадь площадей.
 
Отсюда начинается земля.
 
 
 
Здесь гений мира меж знамен уснул.
 
И звезды неба с звездами Кремля
 
над ним несут почетный караул.
 
 
 
В полотнищах и флагах торжества
 
пришелицу из дальнего села
 
великая победная Москва,
 
как дочь свою, в объятья приняла.
 
 
 
К весне готовя белые цветы,
 
в простой листве и ягодах своих
 
она стоит, как образ чистоты,
 
меж вечных веток елей голубых.
 
 
 
И радует людей моей страны
 
средь куполов и каменных громад
 
на площади салютов, у стены,
 
рябины тонкой праздничный наряд.
 
 
 
 
ПАМЯТИ ДИМИТРОВА
 
 
 
Я помню ту общую гордость,
 
с какой мы следили в тот год
 
за тем, как отважно и твердо
 
процесс подсудимый ведет.
 
 
 
Под лейпцигским каменным сводом
 
над бандой убийц и громил
 
кружилися ветры Свободы,
 
когда заключенный входил.
 
 
 
Я помню, как солнце горело,
 
на зимний взойдя небосвод,
 
когда из далеких пределов
 
в Москву прилетел самолет.
 
 
 
Сияли счастливые лица,
 
исчезла тревожная тень.
 
И все телефоны столицы
 
об этом звонили весь день.
 
 
 
…Июльского русского лета
 
бесшумные льются лучи.
 
За воинской сталью лафета
 
печально идут москвичи.
 
 
 
До траурных башен вокзала,
 
под небом сплошной синевы,
 
со скорбью Москва провожала
 
великого друга Москвы.
 
 
 
Мы с вами, болгары. Мы знаем,
 
что очи славянской страны
 
сегодня одними слезами,
 
как чаши печали, полны.
 
 
 
И в горе и в счастье, София,
 
всегда неизменно с тобой
 
могучая наша Россия,
 
как с младшей любимой сестрой.
 
 
 
 
ОТЦЫ И ДЕДЫ
 
 
 
Бедняцкую ниву
 
пожег суховей.
 
Зовет Никанор Кузнецов
 
сыновей:
 
 
 
— Идите за счастьем,
 
родные сыны,
 
в три стороны света,
 
на три стороны.
 
 
 
А нам со старухой
 
три года не спать:
 
и «очью и днем
 
сыновей ожидать…
 
 
 
По небу осеннему
 
тучи плывут.
 
Три сына, три брата
 
за счастьем идут.
 
 
 
И старший, меж голых
 
шагая берез,
 
в ночлежку на нары
 
котомку принес.
 
 
 
А средний прикинул:
 
— Пути далеки —
 
я к мельнику лучше
 
пойду в батраки.
 
 
 
А младший крамольную
 
песню поет.
 
 
 
А младший за счастьем
 
на шахту идет.
 
 
 
Тяжелою поступью
 
время прошло.
 
И первенец входит
 
в родное село.
 
 
 
Три добрых гостинца
 
несет он дамой:
 
пустую суму
 
за горбатой спиной.
 
 
 
Дырявый зипун
 
на костлявых плечах
 
да лютую злобу
 
в голодных очах.
 
 
 
И в горницу средний
 
за старшим шагнул,
 
его в три погибели
 
мельник согнул.
 
 
 
Ему уже больше
 
не жать, не пахать —
 
на печке лежать
 
да с надсадой дышать.
 
 
 
Под ветхою крышей
 
тоскует семья.
 
Молчит Никанор,
 
и молчат сыновья.
 
 
 
А сына последнего
 
в Питер на суд
 
на тройке казенной
 
жандармы везут.
 
 
 
В КОМСОМОЛЬСКОМ ОБЩЕЖИТИИ
 
 
 
До утра в общежитиях
 
нашей страны
 
между койками ходят
 
волшебные сны.
 
 
 
Снится аэроклубнику
 
месяц подряд
 
на украшенном поле
 
ракетный снаряд.
 
 
 
Он в небесном скафандре
 
за пультом следит.
 
В черном небе ракета
 
бесшумно летит.
 
 
 
И несет, развивая
 
полет на ходу,
 
между чуждых созвездий
 
родную звезду.
 
 
 
А старик Циолковский,
 
забыв обо всем,
 
машет быстрому пятнышку
 
белым платком.
 
 
 
А тому пареньку,
 
что лежит у окна,
 
снятся дальние выстрелы,
 
снится война.
 
 
 
Не такая война,
 
чтобы жечь и пытать,
 
не такая, чтоб нивы
 
чужие топтать.
 
 
 
А такая война,
 
чтобы нивы друзей
 
не топтали подошвы
 
незваных гостей.
 
 
 
Звезды желтые Азии
 
в небе горят.
 
У костров бивуачных
 
китайцы сидят.
 
 
 
Он всю ночь между ними,
 
он руки им жмет,
 
он китайские песни
 
сегодня поет.
 
 
 
Он привез
 
патриотам Китая пакет:
 
стариковский поклон,
 
комсомольский привет.
 
 
 
И Чжу Дэ на прощанье
 
от сердца всего
 
поцелуем солдата
 
целует его.
 
 
 
Над полями колхозными
 
солнце встает.
 
 
 
С головою в пшеницу
 
ушел полевод.
 
Он ее отбирал,
 
он ее высевал,
 
две зимы и три лета
 
над ней колдовал.
 
 
 
Каждый стебель
 
делянки твоей, полевод,
 
по двенадцать колосьев,
 
как грузчик, несет.
 
 
 
Каждый колос
 
пшеницы твоей, агроном,
 
словно соты, наполнен
 
медовым зерном.
 
 
 
Жнейка машет руками,
 
стучат жернова.
 
Телеграмму тебе
 
отправляет Москва.
 
 
 
И Мичурин на эти
 
счастливые сны
 
с неподвижной улыбкой
 
глядит со стены.