Работа и любовь

 
 
ПОРТРЕТ
 
 
 
Сносились мужские ботинки,
 
армейское вышло белье,
 
но красное пламя косынки
 
всегда освещало ее.
 
 
 
Любила она, как отвагу,
 
как средство от всех неудач,
 
кусочек октябрьского флага —
 
осеннего вихря кумач.
 
 
 
В нем было бессмертное что–то:
 
останется угол платка,
 
как красный колпак санкюлота
 
и черный венок моряка.
 
 
 
Когда в тишину кабинетов
 
ее увлекали дела, —
 
сама революция это
 
по каменным лестницам шла.
 
 
 
Такие на резких плакатах
 
печатались в наши года
 
прямые черты делегаток,
 
молчащие лица труда.
 
 
 
 
* * *
 
 
 
Ты все молодишься. Все хочешь
 
забыть, что к закату идешь:
 
где надо смеяться — хохочешь,
 
где можно заплакать — поешь.
 
 
 
Ты все еще жаждешь обманом
 
себе и другим доказать,
 
что юности легким туманом
 
ничуть не устала дышать.
 
 
 
Найдешь ли свое избавленье,
 
уйдешь ли от боли своей
 
в давно надоевшем круженье,
 
в свечении праздных огней?
 
 
 
Ты мечешься, душу скрывая
 
и горькие мысли тая.
 
 
 
Но я‑то доподлинно знаю,
 
в чем кроется сущность твоя.
 
 
 
Но я‑то отчетливо вижу,
 
что смысл недомолвок твоих
 
куда человечней и ближе
 
актерских повадок пустых.
 
 
 
Но я‑то давно вдохновеньем
 
считать без упрека готов
 
морщинки твои–дуновенье
 
сошедших со сцены годов.
 
 
 
Пора уже маску позерства
 
на честную позу сменить.
 
Затем, что довольно притворства,
 
и правдою, трудной и черствой,
 
у нас полагается жить.
 
 
 
Глаза, устремленные жадно.
 
Часов механический бой.
 
То время шумит беспощадно
 
над бедной твоей головой.
 
 
 
 
КРЕМЛЕВСКИЕ ЕЛИ
 
 
 
Это кто–то придумал
 
счастливо,
 
что на Красную площадь
 
привез
 
не плакучее
 
празднество ивы
 
и не легкую сказку
 
берез.
 
 
 
Пусть кремлевские
 
темные ели
 
тихо–тихо
 
стоят на заре,
 
островерхие
 
дети метели —
 
наша память
 
о том январе.
 
 
 
Нам сродни
 
их простое убранство,
 
молчаливая
 
их красота,
 
и суровых ветвей
 
постоянство,
 
и сибирских стволов
 
прямота.
 
 
 
 
СУДЬЯ
 
 
 
Упал на пашне у высотки
 
суровый мальчик из Москвы;
 
и тихо сдвинулась пилотка
 
с пробитой пулей головы.
 
 
 
Не глядя на беззвездный купол
 
и чуя веянье конца,
 
он пашню бережно ощупал
 
руками быстрыми слепца.
 
 
 
И, уходя в страну иную
 
от мест родных невдалеке,
 
он землю теплую, сырую
 
зажал в коснеющей руке.
 
 
 
Горсть отвоеванной России
 
он захотел на память взять,
 
и не сумели мы, живые,
 
те пальцы мертвые разжать.
 
 
 
Мы так его похоронили —
 
в его военной красоте —
 
в большой торжественной могиле
 
на взятой утром высоте.
 
 
 
И если, правда, будет время,
 
когда людей на страшный суд
 
из всех земель, с грехами всеми
 
трикратно трубы призовут, —
 
 
 
предстанет за столом судейским
 
не бог с туманной бородой,
 
а паренек красноармейский
 
пред потрясенною толпой.
 
 
 
Держа в своей ладони правой,
 
помятой немцами в бою,
 
не символы небесной славы,
 
а землю русскую, свою.
 
 
 
Он все увидит, этот мальчик,
 
и ни йоты не простит,
 
но лесть — от правды, боль — от фальши
 
и гнев — от злобы отличит.
 
 
 
Он все узнает оком зорким,
 
с пятном кровавым на груди,
 
судья в истлевшей гимнастерке,
 
сидящий молча впереди.
 
 
 
И будет самой высшей мерой,
 
какою мерить нас могли,
 
в ладони юношеской серой
 
та горсть тяжелая земли.
 
 
 
 
ПЕСНЯ
 
 
 
Мать ждала для сына легкой доли —
 
сын лежит, как витязь, в чистом поле.
 
В чистом поле, на земле советской,
 
пулею подкошенный немецкой.
 
 
 
Мать ждала для дочери венчанья,
 
а досталось дочери молчанье.
 
Рыжие фельдфебели в подвале
 
три недели доченьку пытали.
 
 
 
Страшные придумывали муки,
 
белые вывертывали руки.
 
Три недели в сумраке подвала
 
ничего она им не сказала.
 
 
 
Только за минуту до расстрела
 
вспомнила про голос и запела.
 
Ах, не стонет мать и не рыдает —
 
имена родные повторяет.
 
 
 
Разве она думала–рядила,
 
что героев Времени растила?
 
В тонкие пеленки пеленала,
 
в теплые сапожки обувала.
 
 
 
Вот опять ты мне вспомнилась, мама,
 
и глаза твои, полные слез,
 
и знакомая с детства панама
 
на венке поредевших волос.
 
 
 
Оттеняет терпенье и ласку
 
потемневшая в битвах Москвы
 
материнского воинства каска —
 
украшенье седой головы.
 
 
 
Все стволы, что по русским стреляли,
 
все осколки чужих батарей
 
неизменно в тебя попадали,
 
застревали в одежде твоей.
 
 
 
Ты заштопала их, моя мама,
 
но они все равно мне видны,
 
эти грубые длинные шрамы —
 
беспощадные метки войны…
 
 
 
Дай же, милая, я поцелую,
 
от волненья дыша горячо,
 
эту бедную прядку седую
 
и задетое пулей плечо.
 
 
 
В дни, когда из окошек вагонных
 
мы глотали движения дым
 
и считали свои перегони
 
по дороге к окопам своим,
 
 
 
как скульптуры из ветра и стали,
 
на откосах железных путей
 
днем и ночью бессменно стояли
 
батальоны седых матерей.
 
 
 
Я не знаю, отличья какие,
 
не умею я вас разделять:
 
ты одна у меня, как Россия,
 
милосердная русская мать.
 
 
 
Это слово протяжно и кратко
 
произносят на весях родных
 
и младенцы в некрепких кроватках,
 
и солдаты в могилах своих.
 
 
 
Больше нет и не надо разлуки,
 
и держу я в ладони своей
 
эти милые трудные руки,
 
словно руки России моей.