Последнее время

2
 
 
Любовники в конце сезона,
 
Кому тоска стесняет грудь,
 
Кому в грядущем нет резона
 
Рассчитывать на что-нибудь,
 
 
 
Меж побережьем и вокзалом
 
В последний двинулись парад,
 
И с лихорадочным накалом
 
Над ними лампочки горят.
 
 
 
В саду, где памятник десанту,—
 
Шаги, движенье, голоса,
 
Как если б город оккупанту
 
Сдавался через три часа.
 
 
 
С какой звериной, жадной прытью
 
Терзают плоть, хватают снедь!
 
Там всё торопится к закрытью,
 
И все боятся не успеть.
 
 
 
Листва платана, клена, ивы
 
Метется в прахе и пыли —
 
Как будто ночью жгли архивы,
 
Но с перепугу недожгли.
 
 
 
Волна шипит усталым змеем,
 
Луна восходит фонарем.
 
Иди ко мне, мы все успеем,
 
А после этого умрем.
 
 
 
1999 год
 
  
2
 
 
 
По вечерам приморские невесты
 
Выходят на высокие балконы.
 
Их плавные, замедленные жесты,
 
Их томных шей ленивые наклоны —
 
Все выдает томление, в котором
 
Пресыщенность и ожиданье чуда:
 
Проедет гость-усач, окинет взором,
 
Взревет мотором, заберет отсюда.
 
 
 
Они сидят в резной тени акаций,
 
Заполнив поздний час беседой вялой,
 
Среди почти испанских декораций
 
(За исключеньем семечек, пожалуй).
 
Их волосы распущены. Их руки
 
Опущены. Их дымчатые взгляды
 
Полны надежды, жадности и скуки.
 
Шныряют кошки, и поют цикады.
 
 
 
Я не пойму, как можно жить у моря —
 
И рваться прочь. Как будто лучше где-то.
 
Нет, только здесь и сбрасывал ярмо я,
 
Где так тягуче медленное лето.
 
Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы
 
И мысленно послав хозяйку к черту,
 
Сквозь тени, розы, лозы и лианы
 
Идет по двухэтажному курорту!
 
Когда бы от моей творящей воли
 
Зависел мир — он был бы весь из пауз.
 
Хотел бы я любви такой Ассоли,
 
Но нужен ей, увы, не принц, а парус.
 
Ей так безумно хочется отсюда,
 
Как мне — сюда. Не в этом ли основа
 
Курортного стремительного блуда —
 
Короткого, томительного, злого?
 
 
 
А местные Хуаны де Маранья
 
Слоняются от почты до аптеки.
 
У них свое заветное желанье:
 
Чтоб всяк заезжий гость исчез навеки!
 
Их песни — вопли гордости и боли,
 
В их головах — томление и хаос,
 
Им так желанны местные Ассоли,
 
Как мне — приморье, как Ассоли — парус!
 
Но их удел — лишь томный взгляд с балкона,
 
Презрительный, как хлещущее «never»,
 
И вся надежда, что в конце сезона
 
Приезжие потянутся на север.
 
 
 
О, душный вечер в городе приморском,
 
Где столкновенье страсти и отказа,
 
Где музыка, где властвует над мозгом
 
Из песенки прилипчивая фраза,
 
Где сладок виноград, и ветер солон,
 
И вся гора — в коробочках строений,
 
И самый воздух страстен, ибо полон
 
Взаимоисключающих стремлений.
 
 
 
1999 год
 
  
3
 
 
 
Приморский город пустеет к осени —
 
Пляж обезлюдел, базар остыл,—
 
И чайки машут над ним раскосыми
 
Крыльями цвета грязных ветрил.
 
В конце сезона, как день, короткого,
 
Над бездной, все еще голубой,
 
Он прекращает жить для курортника
 
И остается с самим собой.
 
Себе рисует художник, только что
 
Клиентов приманивавший с трудом,
 
И, не спросясь, берет у лоточника
 
Две папиросы и сок со льдом.
 
Прокатчик лодок с торговцем сливами
 
Ведут беседу по фразе в час
 
И выглядят ежели не счастливыми,
 
То более мудрыми, чем при нас.
 
В кафе последние завсегдатаи
 
Играют в нарды до темноты,
 
И кипарисы продолговатые
 
Стоят, как сложенные зонты.
 
Над этой жизнью, простой и набожной,
 
Еще не выветрился пока
 
Запах всякой курортной набережной —
 
Гнили, йода и шашлыка.
 
Застыло время, повисла пауза,
 
Ушли заезжие чужаки,
 
И море трется о ржавь пакгауза
 
И лижет серые лежаки.
 
А в небе борются синий с розовым,
 
Две алчных армии, бас и альт,
 
Сапфир с рубином, пустыня с озером,
 
Набоков и Оскар Уайльд.
 
Приморский город пустеет к осени.
 
Мир застывает на верхнем до.
 
Ни жизнь, ни то, что бывает после,
 
Ни даже то, что бывает до,
 
Но милость времени, замирание,
 
Тот выдох века, провал, просвет,
 
Что нам с тобой намекнул заранее:
 
Все проходит, а смерти нет.
 
 
 
1998 год
 
  
«Адам вернулся в рай…»
 
 
Андрею Шемякину
 
 
 
Адам вернулся в рай. От праведных трудов.
 
На краткосрочный отдых.
 
Прогулки по садам, сбирание плодов,
 
Лечение на водах.
 
 
 
Он бродит меж дерев, припоминая сорт,
 
Перезабыв названья.
 
Что хочешь надкуси: хоть яблоко апорт,
 
Хоть яблоко познанья.
 
 
 
Он медленно отвык от тяпок и мотыг,
 
Он вспомнил прежний климат,
 
Он вспомнил все слова, каких земной язык
 
Не вспомнит и не примет.
 
 
 
Привык он на земле молиться о дождях,
 
О сборе урожая…
 
Глаза, как у коров, ладони, как наждак,
 
И кожа, как чужая.
 
 
 
Он долго жил не здесь, а там, где каждый звук
 
Пришпиливал, как мету,
 
К бокам своих коров, к делам своих же рук:
 
На слово — по предмету.
 
 
 
Но есть другая речь, которая парит
 
Подобно паутине,
 
И ею наконец он с Богом говорит
 
Не только о скотине.
 
 
 
А ты, жена, поспи. Потом опять рожать
 
В обещанном мученье.
 
Беседы двух мужчин тебе не поддержать:
 
Темно ее значенье.
 
 
 
Покуда вы в раю, пусть спорят ни о чем,
 
Не сдерживая пыла,
 
И яблоки грызут… Тем более потом
 
Все будет, как и было.
 
 
 
Придется разбирать обширный чемодан,
 
Оставленный при входе,
 
Невыметенный дом готовить к холодам,
 
Молиться о погоде,
 
 
 
Вытягивая воз, надсаживая грудь,
 
Теряя счет заплатам…
 
Но знать, что где-то есть. Все там же. Где-нибудь.
 
Меж Тигром и Евфратом.