Последнее время

 
1998 год
 
  
«Я не был в жизни счастлив ни минуты…»
 
 
 
Я не был в жизни счастлив ни минуты.
 
Все было у меня не по-людски.
 
Любой мой шаг опутывали путы
 
Самосознанья, страха и тоски.
 
 
 
За все платить — моя прерогатива.
 
Мой прототип — персидская княжна.
 
А ежели судьба мне чем платила,
 
То лучше бы она была должна.
 
 
 
Мне ничего не накопили строчки,
 
В какой валюте их ни оцени…
 
Но клейкие зеленые листочки?!
 
Ах да, листочки. Разве что они.
 
 
 
На плутовстве меня ловили плуты,
 
Жестокостью корили палачи.
 
Я не был в жизни счастлив ни минуты!
 
— А я? со мной? — А ты вообще молчи!
 
 
 
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
 
Меня давили — Господи, увидь!—
 
И до сих пор давить не перестали,
 
Хотя там больше нечего давить.
 
 
 
Не сняли скальпа, не отбили почки,
 
Но душу превратили в решето…
 
А клейкие зеленые листочки?!
 
Ну да, листочки. Но зато, зато —
 
 
 
Я не был счастлив! в жизни! ни минуты!
 
Я в полымя кидался из огня!
 
На двадцать лет усталости и смуты
 
Найдется ль час покоя у меня?
 
 
 
Во мне подозревали все пороки,
 
Публично выставляли в неглиже,
 
А жизни так учили, что уроки
 
Могли не пригодиться мне уже.
 
 
 
Я вечно был звеном в чужой цепочке,
 
В чужой упряжке — загнанным конем…
 
Но клейкие зеленые листочки?!—
 
О Господи! Гори они огнем!—
 
 
 
И ведь сгорят! Как только минет лето
 
И цезарь Август справит торжество,
 
Их дым в аллеях вдохновит поэта
 
На пару строк о бренности всего.
 
 
 
И если можно изменить планиду,
 
Простить измену, обмануть врага
 
Иль все терпеть, не подавая виду,—
 
То с этим не поделать ни фига.
 
 
 
…Катают кукол розовые дочки,
 
Из прутьев стрелы ладят сыновья…
 
Горят, горят зеленые листочки!
 
Какого счастья ждал на свете я?
 
 
 
1995 год
 
  
Осень
 
 
 
Проснешься — и видишь, что праздника нет
 
И больше не будет. Начало седьмого,
 
В окрестных домах зажигается свет,
 
На ясенях клочья тумана седого,
 
Детей непроснувшихся тащат в детсад,
 
На улице грязно, в автобусе тесно,
 
На поручнях граждане гроздью висят —
 
Пускай продолжает, кому интересно.
 
 
 
Тоскливое что-то творилось во сне,
 
А что — не припомнить. Деревья, болота…
 
Сначала полями, потом по Москве
 
Все прятался где-то, бежал от кого-то,
 
Но тщетно. И как-то уже все равно.
 
Бредешь по окраине местности дачной,
 
Никто не окликнет… Проснешься — темно,
 
И ясно, что день впереди неудачный
 
И жизнь никакая. Как будто, пока
 
Ты спал, — остальным, словно в актовом зале,
 
На детской площадке, под сенью грибка
 
Велели собраться и все рассказали.
 
А ты и проспал. И ведь помнил сквозь сон,
 
Что надо проснуться, спуститься куда-то,
 
Но поздно. Сменился сезон и фасон.
 
Все прячут глаза и глядят виновато.
 
Куда ни заходишь — повсюду чужак:
 
У всех суета, перепалки, расходы,
 
Сменились пароли… Вот, думаю, так
 
И кончились шестидесятые годы.
 
 
 
Выходишь на улицу — там листопад,
 
Орудуют метлами бойкие тетки,
 
И тихая грусть возвращения в ад:
 
Здорово, ну как там твои сковородки?
 
Какие на осень котлы завезут?
 
Каким кочегаром порадуешь новым?
 
Ты знаешь, я как-то расслабился тут.
 
И правда, нельзя же быть вечно готовым.
 
 
 
Не власть поменяли, не танки ввели,
 
А попросту кто-то увидел с балкона
 
Кленовые листья на фоне земли:
 
Увидел и понял, что все непреклонно
 
И необратимо. Какой-то рычаг
 
Сместился, и твердь, что вчера голубела,
 
Провисла до крыши. Вот, думаю, так
 
Кончается время просвета, пробела,
 
Короткого отпуска, талой воды:
 
Запретный воздушный пузырь в монолите.
 
Все, кончились танцы, пора за труды.
 
Вы сами хотели, на нас не валите.
 
 
 
Ну что же, попробуем! В новой поре,
 
В промозглом пространстве всеобщей подмены,
 
В облепленном листьями мокром дворе,
 
В глубокой дыре, на краю Ойкумены,
 
Под окнами цвета лежалого льда,
 
Под небом оттенка дырявой рогожи
 
Попробуем снова. Играй, что всегда:
 
Все тише, все глуше, все строже — все то же.
 
 
 
1999 год
 
  
Конец сезона
   
1. Конец сезона
 
1
 
 
До трех утра в кафе «Чинара»
 
Торгуют пловом и ухой,
 
И тьму Приморского бульвара
 
Листок корябает сухой.
 
 
 
И шелест лиственный и пенный
 
Есть первый знак и главный звук
 
Неумолимой перемены,
 
Всю ночь вершащейся вокруг.
 
 
 
Где берег противоположный
 
Лежит цепочкой огневой,
 
Всю ночь горит маяк тревожный,
 
Вертя циклопьей головой.
 
 
 
Где с нефтяною гладью моря
 
Беззвездный слился антрацит —
 
Бессоннице всеобщей вторя,
 
Мерцает что-то и блестит.
 
 
 
На рейде, где морская вакса
 
Кишит кефалью, говорят,
 
Вот-вот готовые сорваться,
 
Стоят «Титаник» и «Варяг».
 
 
 
Им так не терпится, как будто
 
Наш берег с мысом-близнецом
 
Сомкнутся накрепко, и бухта
 
Предстанет замкнутым кольцом.