Последнее время

 
1988 год
 
  
2. Преждевременная автоэпитафия
 
 
 
Весенний первый дождь. Вечерний сладкий час,
 
Когда еще светло, но потемнеет скоро.
 
По мокрой мостовой течет зеленый глаз
 
Приветствующего троллейбус светофора,
 
Лиловый полумрак прозрачен, но уже
 
Горит одно окно на пятом этаже.
 
 
 
Горит одно окно, и теплый желтый свет,
 
Лимонно-золотой, стоит в квадрате рамы.
 
Вот дождь усилился — ему и дела нет:
 
Горит! Там девочка разучивает гаммы
 
В уютной комнате, и нотная тетрадь
 
Стоит развернута. Сыграет, и опять
 
 
 
Сначала… Дождь в стекло. Потеки на стекле —
 
Забылись с осени… И в каждом из потеков
 
Дробится светофор. Под лампой, на столе
 
Лежит пенал и расписание уроков,
 
А нынче музыка. Заданье. За дверьми —
 
Тишь уважения. И снова до-ре-ми.
 
 
 
Она играет. Дождь. Сиреневая тьма
 
Все гуще, окна загораются, и вот их
 
Все больше. Теплый свет ложится на тома
 
На полке, за стеклом, в старинных переплетах,
 
На руки, клавиши и, кажется, на звук,
 
Что ровно и легко струится из-под рук.
 
 
 
И снова соль-ля-си… Соседнее окно —
 
Как рано все-таки смеркается в апреле!—
 
Доселе темное, теперь освещено:
 
Горит! Там мальчик клеит сборные модели:
 
Могучий самолет, раскинувший крыла,
 
Почти законченный, стоит среди стола.
 
 
 
Лишь гаммы за стеной — но к ним привычен слух —
 
Дождем перевиты, струятся монотонно.
 
Свет лампы. На столе — отряд любимых слуг:
 
Напильник, ножницы, флакончик ацетона,
 
Распространяющий столь резкий аромат,
 
Что сборную модель родители бранят.
 
 
 
А за окном темно. Уже идет к шести.
 
Работа кончена. Как бы готовый к старту —
 
Картинку на крыло теперь перевести —
 
Пластмассовый гигант воздвигнут на подставку
 
И чуть качается, еще не веря сам,
 
Что этакий титан взлетает к небесам.
 
 
 
Дождливый переплеск и капель перепляс —
 
Апрельский ксилофон по стеклам, по карнизу,
 
И мальчик слушает. Он ходит в третий класс
 
И держит девочку за врушку и подлизу,
 
Которой вредничать — единственная цель,
 
А может быть, влюблен и носит ей портфель.
 
 
 
Внутри тепло, уют… Но и снаружи — плеск
 
Дождя, дрожанье луж, ночного ксилофона
 
Негромкий перестук, текучий мокрый блеск
 
Фар, первых фонарей, миганье светофора,
 
Роенье тайных сил, разбуженных весной:
 
Так дышит выздоравливающий больной.
 
 
 
Спи! Минул перелом; означен поворот
 
К выздоровлению, и выступает мелко
 
На коже лба и щек уже прохладный пот —
 
Пот не горячечный. Усни и ты, сиделка:
 
Дыхание его спокойно, он живет,
 
Он дышит, как земля, когда растает лед.
 
 
 
…О, тишь апрельская, обманчивая тишь!
 
Работа тайных сил неслышна и незрима,
 
Но скоро тополя окутает, глядишь,
 
Волна зеленого, пленительного дыма,
 
И высохнет асфальт, и посреди двора
 
По первым классикам заскачет детвора.
 
 
 
А следом будет ночь, а следом будет день,
 
И жизнь, дарующая все, что обещала,
 
Прекрасная, как дождь, как тополь, как сирень,
 
А следом будет… нет! о нет! начни сначала!
 
Ведь разве этот рай — не самый верный знак,
 
Что все окончиться не может просто так?
 
 
 
Я знаю, что и я когда-нибудь умру,
 
И если, как в одном рассказике Катерли,
 
Мы, обнесенные на грустном сем пиру,
 
Там получаем все, чего бы здесь хотели,
 
И все исполнится, чего ни пожелай,—
 
Хочу, чтобы со мной остался этот рай:
 
 
 
Весенний первый дождь, весенний сладкий час,
 
Когда еще светло, но потемнеет скоро,
 
Сиреневая тьма, зеленый влажный глаз
 
Приветствующего троллейбус светофора,
 
 
 
И нотная тетрадь, и книги, и портфель,
 
И гаммы за стеной, и сборная модель.
 
 
 
1988 год
 
  
3. Октябрь
 
 
 
Подобен клетчатой торпеде
 
Вареный рыночный початок,
 
И мальчик на велосипеде
 
Уже не ездит без перчаток.
 
Ночной туман, дыханье с паром,
 
Поля пусты, леса пестры,
 
И листопад глядит распадом,
 
Разладом веток и листвы.
 
 
 
Октябрь, тревожное томленье,
 
Конец тепла, остаток бедный,
 
Включившееся отопленье,
 
Холодный руль велосипедный,
 
Привычный мир зыбуч и шаток
 
И сам себя не узнает:
 
Круженье листьев, курток, шапок,
 
Разрыв, распад, разбег, разлет.
 
 
 
Октябрь, разрыв причин и следствий,
 
Непрочность в том и зыбкость в этом,
 
Пугающие, словно в детстве,
 
Когда не сходится с ответом,
 
Все кувырком, и ум не сладит,
 
Отступит там, споткнется тут…
 
Разбеги пар, крушенья свадеб,
 
И листья жгут, и снега ждут.
 
 
 
Сухими листьями лопочет,
 
Нагими прутьями лепечет,
 
И ничего уже не хочет,
 
И сам себе противоречит —
 
Мир перепуган и тревожен,
 
Разбит, раздерган вкривь и вкось —
 
И все-таки не безнадежен,
 
Поскольку мы еще не врозь.
 
 
 
1989 год
 
4
  
Никите Елисееву
 
 
 
Теплый вечер холодного дня.
 
Ветер, оттепель, пенье сирены.
 
Не дразни меня, хватит с меня,
 
Мы видали твои перемены!
 
Не смущай меня, оттепель. Не
 
Обольщай поворотами к лету.
 
Я родился в холодной стране.
 
Мало чести — оставь мне хоть эту.
 
 
 
Только трус не любил никогда
 
Этой пасмурной, брезжущей хмури,
 
Голых веток и голого льда,
 
Голой правды о собственной шкуре.
 
Я сбегу в этот холод. Зане
 
От соблазнов, грозящих устоям,
 
Мы укроемся в русской зиме:
 
Здесь мы стоим того, чего стоим.
 
 
 
Вот пространство, где всякий живой,
 
Словно в пику пустому простору,
 
Обрастает тройной кожурой,
 
Обращается в малую спору.
 
Ненавижу осеннюю дрожь
 
На границе надежды и стужи:
 
Не буди меня больше. Не трожь.
 
Сделай так, чтобы не было хуже.
 
 
 
Там, где вой на дворе в январе,
 
Лед по улицам, шапки по крышам,
 
Там мы выживем, в тесной норе,
 
И тепла себе сами надышим.
 
Как берлогу, поземку, пургу
 
Не любить нашей северной музе?
 
Дети любят играть на снегу,
 
Ибо детство со смертью в союзе.
 
 
 
Здравствуй, Родина! В дали твоей
 
Лучше сгинуть как можно бесследней.
 
Приюти меня здесь. Обогрей
 
Стужей гибельной, правдой последней.
 
Ненавистник когдатошний твой,
 
Сын отверженный, враг благодарный,—
 
Только этому верю: родной
 
Тьме египетской, ночи полярной.