Последнее время

 
2001 год
 
  
«Нет, уж лучше эти, с модерном и постмодерном…»
 
 
 
Нет, уж лучше эти, с модерном и постмодерном,
 
С их болотным светом, гнилушечным и неверным,
 
С безразличием к полумесяцам и крестам,
 
С их ездой на Запад и чтением лекций там,—
 
 
 
Но уж лучше все эти битые молью гуру,
 
Относительность всех вещей, исключая шкуру,
 
Недотыкомство, оборзевшее меньшинство
 
И отлов славистов по трое на одного.
 
 
 
Этот бронзовый век, подкрашенный серебрянкой,
 
Женоклуб, живущий сплетней и перебранкой,
 
Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок,
 
Череда подмен, ликующий ничевок,
 
 
 
Престарелые сластолюбцы, сонные дети,
 
Гниль и плесень, плесень и гниль, — но уж лучше эти,
 
С распродажей слов, за какие гроша не дашь
 
После всех взаимных продаж и перепродаж.
 
 
 
И хотя из попранья норм и забвенья правил
 
Вырастает все, что я им противопоставил,
 
И за ночью забвенья норм и попранья прав
 
Настает рассвет, который всегда кровав,
 
 
 
Ибо воля всегда неволе постель стелила,
 
Властелина сначала лепят из пластилина,
 
А уж после он передушит нас, как котят,—
 
Но уж лучше эти, они не убьют хотя б.
 
 
 
Я устал от страхов прижизненных и загробных.
 
Одиночка, тщетно тянувшийся к большинству,
 
Я давно не ищу на свете себе подобных.
 
Хорошо, что нашел подобную. Тем живу.
 
 
 
Я давно не завишу от частных и общих мнений,
 
Мне хватает на все про все своего ума,
 
Я привык исходить из данностей, так что мне не
 
Привыкать выбирать меж двумя сортами дерьма.
 
 
 
И уж лучше все эти Поплавские, Сологубы,
 
Асфодели, желтофиоли, доски судьбы,—
 
Чем железные ваши когорты, медные трубы,
 
Золотые кокарды и цинковые гробы.
 
 
 
1996 год
 
  
«Со временем я бы прижился и тут…»
 
 
 
Со временем я бы прижился и тут,
 
Где гордые пальмы и вправду растут —
 
Столпы поредевшей дружины,—
 
Пятнают короткою тенью пески,
 
Но тем и горды, что не столь высоки,
 
Сколь пыльны, жестки и двужильны.
 
 
 
Восток жестковыйный! Терпенье и злость,
 
Топорная лесть и широкая кость,
 
И зверства, не видные вчуже,
 
И страсти его — от нужды до вражды —
 
Мне так образцово, всецело чужды,
 
Что даже прекрасны снаружи.
 
 
 
Текучие знаки ползут по строке,
 
Тягучие сласти текут на лотке,
 
Темнеет внезапно и рано,
 
И море с пустыней соседствует так,
 
Как нега полдневных собак и зевак —
 
С безводной твердыней Корана.
 
 
 
Я знаю ритмический этот прибой:
 
Как если бы глас, говорящий с тобой
 
Безжалостным слогом запрета,
 
Не веря, что слышат, долбя и долбя,
 
Упрямым повтором являя себя,
 
Не ждал ни любви, ни ответа.
 
 
 
И Бог мне порою понятней чужой,
 
Завесивший лучший свой дар паранджой
 
Да байей по самые пятки,
 
Палящий, как зной над резной белизной,—
 
Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной,
 
Со мною играющий в прятки.
 
 
 
С чужой не мешает ни робость, ни стыд.
 
Как дивно, как звездно, как грозно блестит
 
Узорчатый плат над пустыней!
 
Как сладко чужого не знать языка
 
И слышать безумный, как зов вожака,
 
Пронзительный крик муэдзиний!
 
 
 
И если Восток — почему не Восток?
 
Чем чуже чужбина, тем чище восторг,
 
Тем звонче напев басурманский,
 
Где, берег песчаный собой просолив,
 
Лежит мусульманский зеленый залив
 
И месяц висит мусульманский.
 
 
 
1998 год
 
  
Океан на Брайтоне
 
 
 
Совок бессмертен. Что ему Гекуба?
 
Не отрывая мундштука от губ,
 
Трубит трубач, и воет из раструба
 
Вершина, обреченная на сруб.
 
 
 
Вселенской лажи запах тошнотворный,
 
Чужой толпы глухой водоворот,
 
Над ним баклан летает непокорный
 
И что-то неприличное орет.
 
 
 
Какой резон — из-под родного спуда
 
Сбежать сюда и выгрызть эту пядь?
 
Была охота ехать вон оттуда,
 
Чтоб здесь устроить Жмеринку опять.
 
 
 
Развал газет, кирпичные кварталы,
 
Убогий понт вчерашнего ворья…
 
О голос крови, выговор картавый!
 
Как страшно мне, что это кровь моя.
 
 
 
Трубит труба. Но там, где меж домами
 
Едва обозначается просвет,—
 
Там что-то есть, не видимое нами.
 
Там что-то есть. Не может быть, что нет.
 
 
 
Там океан. Над ним закат в полнеба.
 
Морщины зыби на его челе.
 
Он должен быть, — присутствующий немо
 
И в этой безысходной толчее.
 
 
 
Душа моя, и ты не веришь чуду,
 
Но знаешь: за чертой, за пустотой —
 
Там океан. Его дыханье всюду,
 
Как в этой жизни — дуновенье той.
 
 
 
Трубит труба, и в сумеречном гаме,
 
Извечную обиду затая,
 
Чужая жизнь толкается локтями —
 
Как страшно мне, что это жизнь моя!
 
 
 
Но там, где тлеют полосы заката
 
Хвостами поднебесных игуан —
 
Там нечто обрывается куда-то,
 
Где что-то есть. И это — океан.