Последнее время

 
1995 год
 
  
Новая графология
 
 
 
Ключом не мысля овладеть,
 
Ни сквозь окошко подглядеть,
 
Ни зренье робкое продеть
 
В глазок замочный,—
 
Устав в неведенье страдать,
 
Берусь по почерку гадать,
 
Хоть это опыт, так сказать,
 
Опять заочный.
 
 
 
О этот почерк! О позер!
 
Виньетка, вымарка, узор,
 
Мелькают контуры озер,
 
Бутонов, почек,
 
Рельефы пустошей, столиц,
 
Черты сливающихся лиц,
 
Мокриц, блудниц, бойниц, больниц…
 
Красивый почерк.
 
 
 
В нем полноправно прижилась
 
Колючей проволоки вязь,
 
В нем дышит ярость, накалясь
 
До перестрелок;
 
Из четких «т» торчит топор,
 
И «о» нацелились в упор;
 
Он неразборчив до сих пор,
 
Но он не мелок.
 
 
 
Любя поврозь талант и вкус,
 
Я мало верю в их союз
 
(Как верят, может быть, француз
 
Иль немец хмурый):
 
Ты пишешь левою ногой,
 
Пургой, нагайкой, кочергой,
 
Ты занимаешься другой
 
Литературой.
 
 
 
Ты ценишь сильные слова
 
И с бою взятые права.
 
Перед тобою все — трава,
 
Что слабосильно.
 
К бойцам, страшащимся конца,
 
Ты также не склонишь лица.
 
Ты мучим званием отца,
 
Но любишь сына.
 
 
 
Во избежание вранья
 
Я всех сужу по букве «Я»,
 
Что смотрит, вызов затая,
 
Чуть исподлобья:
 
В ней откровенье всех творцов
 
И проговорка всех писцов,
 
И лишь она, в конце концов,
 
Твое подобье.
 
 
 
Вот ковыляет, чуть жива,
 
На тонких ножках голова,
 
Хрома на обе и крива,
 
Как пес травимый,
 
Но что за гордость, боже мой,
 
В ее неловкости самой,
 
В ее отдельности прямой,
 
Непоправимой!
 
 
 
По ней-то судя, по кривой,
 
Что, как забытый часовой,
 
Торчит над топью и травой
 
Окрестной речи,
 
Мы, если стену пробурить
 
И чай покрепче заварить,
 
Найдем о чем поговорить
 
При личной встрече.
 
 
 
2000 год
 
  
«Ты непременно сдохнешь, клянусь богами…»
 
 
 
Ты непременно сдохнешь, клянусь богами.
 
Так говорю, отбросив последний стыд.
 
Все платежи на свете красны долгами.
 
Я тебе должен, но мне не придется мстить.
 
Мне наплевать, что время тебя состарит,
 
Прежде чем сможет выпихнуть в мир иной:
 
Ты непременно сдохнешь. И это станет
 
Платой за то, что сделали вы со мной.
 
 
 
Ты непременно сдохнешь, пускай нескоро,
 
Дергаясь от удушья, пустив мочу,
 
Сдохнешь и ты, посмевший, — но нет, ни слова.
 
Сдохнешь и ты, добивший, — но нет, молчу.
 
Общая казнь, которую не отменишь,
 
Общая месть за весь этот сад земной.
 
Впрочем, и сам я сдохну. Но это мелочь
 
После того, что сделали вы со мной.
 
 
 
1995 год
 
  
«Ведь прощаем мы этот Содом…»
 
 
 
Ведь прощаем мы этот Содом
 
Словоблудья, раденья, разврата —
 
Ибо знаем, какая потом
 
На него наступила расплата.
 
 
 
Им Отчизна без нас воздает.
 
Заигравшихся, нам ли карать их —
 
Гимназистов, глотающих йод
 
И читающих «Пол и характер»,
 
 
 
Гимназисток, курсисток, мегер,
 
Фам-фаталь — воплощенье порока,
 
Неразборчивый русский модерн
 
Пополам с рококо и барокко.
 
 
 
Ведь прощаем же мы моветон
 
В их пророчествах глада и труса,—
 
Ибо то, что случилось потом,
 
Оказалось за рамками вкуса.
 
 
 
Ведь прощаем же мы Кузмину
 
И его недалекому другу
 
Ту невинную, в общем, вину,
 
Что сегодня бы стала в заслугу.
 
 
 
Бурно краток, избыточно щедр,
 
Бедный век, ученик чародея
 
Вызвал ад из удушливых недр
 
И глядит на него, холодея.
 
 
 
И гляжу неизвестно куда,
 
Размышляя в готическом стиле
 
Какова ж это будет беда,
 
За которую нас бы простили.
 
 
 
2000 год
 
  
«Смерть не любит смертолюбов…»
 
 
 
Смерть не любит смертолюбов,
 
Призывателей конца.
 
Любит зодчих, лесорубов,
 
Горца, ратника, бойца.
 
 
 
Глядь, иной из некрофилов,
 
С виду сущее гнилье,
 
Тянет век мафусаилов —
 
Не докличется ее.
 
 
 
Жизнь не любит жизнелюбов,
 
Ей претит умильный вой,
 
Пухлость щек и блеск раструбов
 
Их команды духовой.
 
 
 
Несмотря на всю науку,
 
Пресмыкаясь на полу,
 
Все губами ловят руку,
 
Шлейф, каблук, подол, полу.
 
 
 
Вот и я виюсь во прахе,
 
О подачке хлопоча:
 
О кивке, ресничном взмахе,
 
О платке с ее плеча.
 
 
 
Дай хоть цветик запоздалый
 
Мне по милости своей —
 
Не от щедрости, пожалуй,
 
От брезгливости скорей.
 
 
 
Ах, цветочек мой прекрасный!
 
Чуя смертную межу,
 
В день тревожный, день ненастный
 
Ты дрожишь — и я дрожу,
 
 
 
Как наследник нелюбимый
 
В неприветливом дому
 
У хозяйки нелюдимой,
 
Чуждой сердцу моему.