Последнее время

 
1992 год
 
  
«Вся любовь прошла в чужих жилищах…»
 
 
 
Вся любовь прошла в чужих жилищах,
 
В хатах снисходительных коллег.
 
Нас туда пускали, словно нищих
 
На краю деревни на ночлег.
 
Как ужасна комната чужая,
 
Как недвижный воздух в ней горчит!
 
В ней хозяин, даже уезжая,
 
Тайным соглядатаем торчит.
 
 
 
Мнится мне, в пустой квартире вещи
 
Начинают тайную войну:
 
Ящик шкафа щерится зловеще
 
На торшер — ущербную луну;
 
Хлебница стучит железной створкой,
 
Требуя себе особых прав;
 
Из сортира тянет свежей хлоркой —
 
Газовой атакою на шкаф;
 
Табуретки, выстроившись по три,
 
Топают и стол теснят с торца,
 
Позабыв о гнете и присмотре
 
В гости отвалившего жильца…
 
Но как только ключ в замке запляшет
 
И войдем, дыханье притая,
 
В комнату, в которой все не наше —
 
Даже ты как будто не моя,
 
Где окатит дрожью каждый шорох,
 
Где за всем следит незримый глаз,—
 
Позабыв о собственных раздорах,
 
Вещи ополчаются на нас,
 
И под их безжалостным надзором
 
Обнаружит с кражею родство
 
Наше счастье бедное, в котором
 
Все и так с начала воровство.
 
 
 
А когда в разгар, как по заказу,
 
У дверей хозяин позвонит
 
И за то, что отперли не сразу,
 
Легкою усмешкой извинит,
 
За ключом потянется привычно
 
И почти брезгливо заберет —
 
Дай мне, Боже, выглядеть прилично,
 
Даже в майке задом наперед.
 
 
 
Был я в мире, как в чужой квартире.
 
Чуждый воздух распирал мне грудь.
 
Кажется, меня сюда пустили,
 
Чтобы я любил кого-нибудь.
 
Солнце мне из милости светило,
 
Еле разгоняя полумрак.
 
Если б здесь была моя квартира —
 
Вещи в ней стояли бы не так.
 
Шкаф не смел бы ящика ощерить,
 
В кухне бы не капала вода,
 
И окно бы — смею вас уверить —
 
Тоже выходило не туда!
 
Господи! Пред тем, как взять обратно,
 
Наклонись хозяином ко мне.
 
Все, что я оставил, — это пятна
 
На твоей бескрайней простыне.
 
Боже, мы плохие работяги!
 
Видишь, как бедны мои труды:
 
Пятна слов на простыне бумаги,
 
Как любви безвыходной следы.
 
И когда твой ангел, встав у двери,
 
Вдавит кнопку черного звонка
 
И увижу, что любой потере,
 
В сущности, цена невелика,—
 
Прежде чем души моей объедок
 
Вытряхнуть из плоти, сжать в горсти,
 
Господи, помедли напоследок:
 
Дай себя в порядок привести!
 
 
 
1993 год
 
  
Подражание древнерусскому
 
 
 
Нету прежней стати, ни прежней прыти.
 
Клонюсь ко праху.
 
Аще песнь хотяше кому творити —
 
Еле можаху.
 
 
 
Сердце мое пусто. Мир глядит смутно,
 
Словно зерцало.
 
Я тебя не встретил, хоть неотступно
 
Ты мне мерцала.
 
 
 
Ты была повсюду, если ты помнишь:
 
То дымя «Шипкой»,
 
То в толпе мелькая, то ровно в полночь
 
Звоня ошибкой.
 
 
 
Где тебя я видел? В метро ли нищем,
 
В окне горящем?
 
Сколько мы друг друга по свету ищем —
 
Все не обрящем.
 
 
 
Ты мерцаешь вечно, сколько ни сетуй,
 
Над моей жаждой,
 
Недовоплотившись ни в той, ни в этой,
 
Но дразня в каждой.
 
 
 
…Жизнь моя уходит, обнажив русло,
 
Как в песок влага.
 
Сердце мое пусто, мир глядит тускло.
 
Это во благо:
 
 
 
Может, так и лучше — о тебе пети,
 
Спати с любою…
 
Лучше без тебя мне мучиться в свете,
 
Нежли с тобою.
 
 
 
1993 год
 
  
«Он так ее мучит, как будто растит жену…»
 
 
 
Он так ее мучит, как будто растит жену.
 
Он ладит ее под себя: под свои пороки,
 
Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину.
 
Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.
 
 
 
И вот она приручается — тем верней,
 
Что мы не можем спокойно смотреть и ропщем;
 
Она же видит во всем заботу о ней.
 
Точнее, об их грядущем — понятно, общем.
 
 
 
Он так ее мучит, жучит, костит, честит,
 
Он так ее мучит — прицельно, умно, пристрастно,—
 
Он так ее мучит, как будто жену растит.
 
Но он не из тех, кто женится: это ясно.
 
 
 
Выходит, все это даром: «Анкор, анкор,
 
Ко мне, ко мне!» — переливчатый вопль тарзаний,
 
Скандалы, слезы, истерики, весь декор,
 
Приходы, уходы и прочий мильон терзаний.
 
 
 
Так учат кутить обреченных на нищету.
 
Так учат наследного принца сидеть на троне —
 
И знают, что завтра трон разнесут в щепу,
 
Сперва разобравшись с особами царской крови.
 
 
 
Добро бы на нем не клином сошелся свет
 
И все пригодилось с другим, на него похожим,—
 
Но в том-то вся и беда, что похожих нет,
 
И он ее мучит, а мы ничего не можем.
 
 
 
Но что, если вся дрессура идет к тому,
 
Чтоб после позора, рева, срыва, разрыва
 
Она взбунтовалась — и стала равна ему,
 
А значит, непобедима, неуязвима?
 
 
 
И все для того, чтоб, отринув соблазн родства,
 
Давясь следами, пройдя километры лезвий,
 
Она до него доросла — и переросла,
 
И перешагнула, и дальше пошла железной?
 
 
 
А он останется — сброшенная броня,
 
Пустой сосуд, перевернутая страница.
 
Не так ли и Бог испытывает меня,
 
Чтоб сделать себе подобным — и устраниться,
 
 
 
Да все не выходит?