Последнее время

 
1993 год
 
  
Постэсхатологическое
 
 
Владимиру Вагнеру
 
 
 
Наше свято место отныне пусто. Чуть стоят столбы, висят провода.
 
С быстротой змеи при виде мангуста, кто могли, разъехались кто куда.
 
По ночам на небе видна комета — на восточном крае, в самом низу.
 
И стоит такое тихое лето, что расслышишь каждую стрекозу.
 
 
 
Я живу один в деревянном доме. Я держу корову, кота, коня.
 
Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил меня.
 
Что осталось в лавках, беру бесплатно. Сею рожь и просо, давлю вино.
 
Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано.
 
 
 
Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой.
 
Иногда листаю желтую «Ниву», и страницы ломаются под рукой.
 
Приблудилась дурочка из деревни: забредет, поест, споет на крыльце —
 
Все обрывки песенки, странной, древней, о милом дружке да строгом отце.
 
 
 
Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре, пройдут стороной.
 
Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной.
 
В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет,
 
И пространство его резное, сквозное на поляне светло, как липовый мед.
 
 
 
Иногда заедет отец Паисий, что живет при церковке, за версту,—
 
Невысокий, круглый, с усмешкой лисьей, по привычке играющий в простоту.
 
Сам себе попеняет за страсть к винишку, опрокинет рюмочку — «Лепота!» —
 
Посидит на веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.
 
 
 
Иногда почтальон постучит в калитку — все, что скажет, ведаю наперед.
 
Из потертой сумки вынет открытку — непонятно, откуда он их берет.
 
Все не мне, неизвестным; еры да яти; то пейзаж зимы, то портрет царя,
 
К Рождеству, дню ангела, дню печати,
 
с Валентиновым днем, с седьмым ноября.
 
 
 
Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б,
 
Вижу след то ли лапы, то ли копыта,
 
а вглядеться — так, может, и птичьих лап,
 
И к опушке, к темной воде болота, задевая листву, раздвинув траву,
 
По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу.
 
 
 
1991 год
 
  
Семейное счастие
 
 
 
Печорин женился на Вере,
 
Устав от бесплодных страстей,
 
Грушницкий женился на Мэри,
 
Они нарожали детей.
 
Семейное счастие кротко,
 
Фортуна к влюбленным щедра:
 
У Веры проходит чахотка,
 
У Мэри проходит хандра.
 
 
 
Как жаль, что такого исхода
 
Безвременье нам не сулит!
 
Судьба тяжела, как свобода,
 
Беспомощна, как инвалид.
 
Любовь переходной эпохи
 
Бежит от кольца и венца:
 
Финалы, как правило, плохи,
 
И сын презирает отца.
 
 
 
Должно быть, есть нечто такое
 
И в воздухе нашем самом,
 
Что радость тепла и покоя
 
Не ладит с угрюмым умом.
 
Терпите и Бога молите,
 
Смиряя гордыню свою,
 
Чтоб Левин женился на Кити
 
И время вошло в колею!
 
 
 
Когда бы меж листьев чинары
 
Укрылся дубовый листок!
 
Когда б мы разбились на пары,
 
Забыв про бурлящий Восток,
 
Дразнящий воинственным кликом!
 
О Боже, мы все бы снесли,
 
Когда бы на Севере диком
 
Прекрасные пальмы росли!
 
 
 
Но в Персию едет Печорин,
 
И зря воровал Азамат,
 
И воздух простуженный черен,
 
И автор навек неженат.
 
Грустить о своих половинах,
 
Томиться привычной тоской,—
 
Покамест на наших руинах
 
Не вырастет новый Толстой.
 
 
 
1995 год
 
  
«Когда я вернусь назад…»
 
 
 
Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо
 
Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.
 
И лестница, и окно, в котором цветет закат,
 
Мне будут чужды равно, когда я вернусь назад.
 
 
 
С какою тоской сейчас гляжу я на листья в лужах,
 
На толстых, до самых глаз укутанных, неуклюжих
 
Детей, на дверной косяк с объявкой «Куплю — сниму»…
 
Кому это нужно так, как мне теперь? Никому.
 
 
 
Подъезд, предзакатный свет, Эдем убогий и смрадный —
 
С тоской ли глядят мне вслед? С гримасою ли злорадной?
 
Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда.
 
Они уже знают час, когда я вернусь сюда.
 
 
 
И я вернусь, дотащусь. Вползу, как волна на отмель,—
 
Не ради каких-то чувств, а лишь показать, что вот, мол:
 
Чужой, как чужая боль, усохший, как Вечный жид,
 
Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив.
 
 
 
Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним.
 
Но все это здесь как есть пребудет, клянусь Всевышним,—
 
И сквер, и дитя, и мать, и окна, и листопад —
 
Все будет покорно ждать, пока я вернусь назад.
 
 
 
Да, вещи умнее нас. Я это прочту во взгляде
 
Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде,
 
И только слепая власть, что гонит домой стада,
 
Чтоб участь мою допрясть, меня приведет сюда.
 
 
 
О Боже, когда назад, сожженный, вернусь из ада,—
 
Мне будет повсюду ад! Мне будет уже не надо!
 
Мне надо теперь, сейчас: укрой меня, затаи!
 
Но я потеряю вас, несчастные вы мои.
 
 
 
Простимся же. Холода Москву облегают властно.
 
Откуда я и куда — во сне, как всегда, неясно:
 
Из комнаты ли твоей, как выставленный щенок,
 
Из собственных ли дверей — в распахнутый воронок.