Полное собрание стихотворений под ред. Фридмана

Фидий (р. в начале V в. до н. э. — ум. ок. 432—431 до н. э.) — древнегреческий скульптор.  
 
Тень друга 
("Я берег покидал туманный Альбиона...") 
Sunt aliquid manes: letum non omnia finit; 
Luridaque evictos effugit umbra rogos. 
Propertius 
Души усопших — не призрак: смертью не все оканчивается; 
бледная тень ускользает, победив костер. 
Проперций (лат.). — Ред.
Я берег покидал туманный Альбиона: 
Казалось, он в волнах свинцовых утопал. 
     За кораблем вилася Гальциона, 
И тихий глас ее пловцов увеселял. 
         Вечерний ветр, валов плесканье, 
Однообразный шум, и трепет парусов, 
     И кормчего на палубе взыванье 
Ко страже, дремлющей под говором валов, — 
     Всё сладкую задумчивость питало. 
Как очарованный, у мачты я стоял 
     И сквозь туман и ночи покрывало 
Светила Севера любезного искал. 
     Вся мысль моя была в воспоминанье 
Под небом сладостным отеческой земли, 
     Но ветров шум и моря колыханье 
На вежды томное забвенье навели. 
         Мечты сменялися мечтами, 
И вдруг... то был ли сон?.. предстал товарищ мне, 
         Погибший в роковом огне 
Завидной смертию, над плейсскими струями. 
         Но вид не страшен был; чело 
         Глубоких ран не сохраняло, 
Как утро майское, веселием цвело 
И всё небесное душе напоминало. 
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней! 
Ты ль это? — я вскричал, — о воин вечно милый! 
Не я ли над твоей безвременной могилой, 
При страшном зареве Беллониных огней, 
         Не я ли с верными друзьями 
Мечом на дереве твой подвиг начертал 
И тень в небесную отчизну провождал 
         С мольбой, рыданьем и слезами? 
Тень незабвенного! ответствуй, милый брат! 
Или протекшее всё было сон, мечтанье; 
Всё, всё — и бледный труп, могила и обряд, 
Свершенный дружбою в твое воспоминанье? 
О! молви слово мне! пускай знакомый звук 
         Еще мой жадный слух ласкает, 
Пускай рука моя, о незабвенный друг! 
         Твою с любовию сжимает...» 
И я летел к нему... Но горний дух исчез 
В бездонной синеве безоблачных небес, 
Как дым, как метеор, как призрак полуночи, 
         И сон покинул очи. 
Всё спало вкруг меня под кровом тишины. 
Стихии грозные катилися безмолвны. 
При свете облаком подернутой луны 
Чуть веял ветерок, едва сверкали волны, 
Но сладостный покой бежал моих очей, 
    И всё душа за призраком летела, 
Всё гостя горнего остановить хотела: 
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей! 
Июнь 1814  
Тень друга. Впервые — ВЕ, 1816, № 17—18, стр. 3—5. Печ. по «Опытам», стр. 48—51, с учетом правки ст. 44, сделанной Батюшковым при подготовке нового издания книги. Эпиграф — из элегии «Тень Цинтии» римского лирика Проперция (р. ок. 49 — ум. ок. 15 до н. э.). По свидетельству Вяземского, Батюшков «написал эти стихи на корабле, на возвратном пути из Англии в Россию после заключения европейского мира в Париже» (см.: П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., т. 2. СПб., 1879, стр. 417). Поэт в 1814 г., после заграничного похода русской армии, посетил Лондон и возвратился из Англии на родину через Швецию, достигнув этой страны морским путем. Элегия посвящена памяти безвременно погибшего друга Батюшкова И. А. Петина, см. о нем стр. 283. Пушкин заметил об этой элегии: «Прелесть и совершенство — какая гармония» (П, т. 12, стр. 262). 
Альбион — древнее название Англии. 
Гальциона — чайка. 
Вежды — веки. 
Плейсские струи — воды находящейся в Германии реки Плейссы, близ которой был убит Петин. 
Беллонины огни — военные огни. 
 
На развалинах замка в Швеции 
("Уже светило дня на западе горит...") 
Уже светило дня на западе горит 
      И тихо погрузилось в волны!.. 
Задумчиво луна сквозь тонкий пар глядит 
      На хляби и брега безмолвны. 
И всё в глубоком сне поморие кругом. 
Лишь изредка рыбарь к товарищам взывает, 
Лишь эхо глас его протяжно повторяет 
         В безмолвии ночном. 
Я здесь, на сих скалах, висящих над водой, 
      В священном сумраке дубравы 
Задумчиво брожу и вижу пред собой 
      Следы протекших лет и славы: 
Обломки, грозный вал, поросший злаком ров, 
Столбы и ветхий мост с чугунными цепями, 
Твердыни мшистые с гранитными зубцами 
         И длинный ряд гробов. 
Всё тихо: мертвый сон в обители глухой. 
      Но здесь живет воспоминанье: 
И путник, опершись на камень гробовой, 
      Вкушает сладкое мечтанье. 
Там, там, где вьется плющ по лестнице крутой, 
И ветр колышет стебль иссохшия полыни, 
Где месяц осребрил угрюмые твердыни 
         Над спящею водой, — 
Там воин некогда, Одена храбрый внук, 
      В боях приморских поседелый, 
Готовил сына в брань, и стрел пернатых пук, 
      Броню заветну, меч тяжелый 
Он юноше вручил израненной рукой, 
И громко восклицал, подъяв дрожащи длани: 
«Тебе он обречен, о бог, властитель брани, 
         Всегда и всюду твой! 
А ты, мой сын, клянись мечом своих отцов 
      И Гелы клятвою кровавой 
На западных струях быть ужасом врагов 
      Иль пасть, как предки пали, с славой!» 
И пылкий юноша меч прадедов лобзал 
И к персям прижимал родительские длани, 
И в радости, как конь при звуке новой брани, 
         Кипел и трепетал. 
Война, война врагам отеческой земли! — 
      Суда наутро восшумели. 
Запенились моря, и быстры корабли 
      На крыльях бури полетели! 
В долинах Нейстрии раздался браней гром, 
Туманный Альбион из края в край пылает, 
И Гела день и ночь в Валкалу провождает 
         Погибших бледный сонм. 
Ах, юноша! спеши к отеческим брегам, 
      Назад лети с добычей бранной; 
Уж веет кроткий ветр вослед твоим судам, 
      Герой, победою избранный! 
Уж скальды пиршество готовят на холмах. 
Зри: дубы в пламени, в сосудах мед сверкает, 
И вестник радости отцам провозглашает 
         Победы на морях. 
Здесь, в мирной пристани, с денницей золотой 
      Тебя невеста ожидает, 
К тебе, о юноша, слезами и мольбой 
      Богов на милость преклоняет... 
Но вот в тумане там, как стая лебедей, 
Белеют корабли, несомые волнами; 
О, вей, попутный ветр, вей тихими устами 
         В ветрила кораблей! 
Суда у берегов, на них уже герой 
      С добычей жен иноплеменных; 
К нему спешит отец с невестою младой 
      И лики скальдов вдохновенных. 
Красавица стоит, безмолвствуя, в слезах, 
Едва на жениха взглянуть украдкой смеет, 
Потупя ясный взор, краснеет и бледнеет, 
         Как месяц в небесах... 
И там, где камней ряд, седым одетый мхом, 
      Помост обрушенный являет, 
Повременно сова в безмолвии ночном 
      Пустыню криком оглашает, — 
Там чаши радости стучали по столам, 
Там храбрые кругом с друзьями ликовали, 
Там скальды пели брань, и персты их летали 
         По пламенным струнам. 
Там пели звук мечей и свист пернатых стрел, 
      И треск щитов, и гром ударов, 
Кипящу брань среди опустошенных сел 
      И грады в зареве пожаров; 
Там старцы жадный слух склоняли к песне сей, 
Сосуды полные в десницах их дрожали, 
И гордые сердца с восторгом вспоминали 
         О славе юных дней. 
Но всё покрыто здесь угрюмой ночи мглой, 
      Всё время в прах преобратило! 
Где прежде скальд гремел на арфе золотой, 
      Там ветер свищет лишь уныло! 
Где храбрый ликовал с дружиною своей, 
Где жертвовал вином отцу и богу брани, 
Там дремлют, притаясь, две трепетные лани 
         До утренних лучей. 
Где ж вы, о сильные, вы, галлов бич и страх, 
      Земель полнощных исполины, 
Роальда спутники, на бренных челноках 
      Протекши дальные пучины? 
Где вы, отважные толпы богатырей, 
Вы, дикие сыны и брани и свободы, 
Возникшие в снегах, средь ужасов природы, 
         Средь копий, средь мечей? 
Погибли сильные! Но странник в сих местах 
      Не тщетно камни вопрошает 
И руны тайные, преданья на скалах 
      Угрюмой древности, читает. 
Оратай ближних сел, склонясь на посох свой, 
Гласит ему: «Смотри, о сын иноплеменный, 
Здесь тлеют праотцов останки драгоценны: 
         Почти их гроб святой!»