Полное собрание стихотворений под ред. Фридмана

Между маем и началом августа 1808   
‹Отрывок из I песни «Освобожденного Иерусалима»›. Вольный перевод 32—41-й октав первой песни поэмы Тассо. Впервые — «Драматический вестник», 1808, ч. 6, стр. 68—72, вслед за посланием «К Тассу», без заглавия и с примечанием: «Может быть, охотники до стихов с снисхождением прочитают опыт перевода некоторых октав из бессмертной Тассовой поэмы. Если не найдут высоких пиитических мыслей, красоты выражений, плавности стихов, то вина переводчика: подлинник бессмертен» (примечание, конечно, принадлежало самому Батюшкову, так как, если бы его дал издатель, это было бы совершенно бестактным по отношению к автору перевода). В «Опыты» не вошло. Батюшков начал переводить «Освобожденный Иерусалим» во время финляндского похода в 1808 г. по совету В. В. Капниста (см. Соч., т. 1, стр. 74п) и перевел всю первую песню в конце ноября 1809 г. (Соч., т. 3, стр. 62); от этого большого перевода сохранился только один печатаемый отрывок, который, по словам поэта, заключал в себе «трудные места для перевода» (письмо к Гнедичу от 7 августа 1808 г. — Соч., т. 3, стр. 18). Батюшков хотел сначала перевести всю поэму Тассо, но отказался от своего намерения, так как считал, что это не даст ему ни материальной обеспеченности, ни литературной славы (см. его письма к Гнедичу от конца 1809 г. — Соч., т. 3, стр. 62 и 64), и напечатал только данный отрывок — из XVIII песни — и переведенный прозой отрывок из II песни под заглавием «Олинд и Софрония» (ВЕ, 1817, № 17—18, стр. 3—17). Переводы Батюшкова из «Освобожденного Иерусалима» пользовались популярностью. Так, в 1823 г. их читали В. А. Каратыгин и Я. Г. Брянский на одном из литературных вечеров, чем был крайне недоволен противник школы Батюшкова и Жуковского, поэт и драматург П. А. Катенин (см.: «Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину». СПб., 1911, стр. 36). Друзья Батюшкова сетовали на то, что он не осуществил свой замысел перевести «Освобожденный Иерусалим» полностью. В 1817 г. Капнист писал в послании, обращенном к Батюшкову: 
И тщетно ждем мы: лира Тасса 
И звука уж не издает. 
Ср. слова Гнедича из его письма к Батюшкову, от 2 сентября 1810 г.: «Все, кто читал перевод твой, ругают тебя достойно за то, что ты хочешь кинуть» (ПД). В «Отрывке из I песни „Освобожденного Иерусалима“» изображено войско крестоносцев и избрание в вожди Готфрида Бульонского. Батюшков сохраняет разделение поэмы на восьмистишия, но отказывается от формы октавы, так как он вообще не любил этой формы и в статье «Ариост и Тасс» даже называл ее «теснейшими узами стихотворства» (Соч., т. 2, стр. 151). 
Повеждь — поведай, расскажи. 
Галлы — в данном случае: французы. 
Хоругвь трех лилий — знамя французской королевской фамилии с изображением лилий. 
Иль-де-Франс — старинная французская провинция, буквально: «остров Франции»; его образуют несколько французских рек (Сена, Марна и др.). 
Орангия — Оранж, княжество во Франции; с XI в. по XVI в. имело своих князей. 
Пуйские стены — Апулийские стены (Апулия — область Италии). 
Из дома Эстского — из рода феррарских герцогов Эсте; к нему принадлежал Альфонс II, придворным поэтом которого был Тассо. 
Каринтия — древнее герцогство, находившееся на территории будущей Австрийской империи. 
Свев — швед. 
 
<Отрывок из XVIII песни "Освобожденного Иерусалима"> 
("Се час божественный Авроры золотой...")
Адские духи царствуют в очарованном лесе; Ринальд по повелению 
Готфреда шествует туда, дабы истребить чары Исменовы. 
Се час божественный Авроры золотой: 
Со светом утренним слиялся мрак ночной, 
Восток румяными огнями весь пылает, 
И утрення звезда во блесках потухает. 
Оставя по траве, росой обмытой, след, 
К горе Оливовой Ринальд уже течет. 
Он в шествии своем светилы зрит небренны, 
Руками вышнего на небесах возженны, 
Зрит светлый свод небес, раскинут как шатер, 
И в мыслях говорит: «Колико ты простер, 
Царь вечный и благий, сияния над нами! 
В день солнце, образ твой, течет под небесами, 
В ночь тихую луна и сонм бессчетных звезд 
Лиют утешный луч с лазури горних мест. 
Но мы, несчастные, страстями упоенны, 
Мы слепы для чудес: красавиц взор влюбленный, 
Улыбка страстная и вредные мечты 
Приятнее для нас нетленной красоты». 
На твердые скалы в сих мыслях востекает 
И там чело свое к лицу земли склоняет. 
Но духом к вечному на небеса парит. 
К востоку обратясь, в восторге говорит: 
«Отец и царь благий, прости мне ослепленье, 
Кипящей юности невольно заблужденье, 
Прости и на меня излей своей рукой 
Источник разума и благости святой!» 
Скончал молитву он. Уж первый луч Авроры 
Блистает сквозь туман на отдаленны горы; 
От пурпурных лучей героев шлем горит. 
Зефир, спорхнув с цветов, по воздуху парит 
И грозное чело Ринальда лобызает; 
Ниспадшею росой оружие блистает, 
Щит крепкий, копие, железная броня 
Как золото горят от солнечна огня. 
Так роза блеклая, в час утра оживая, 
Красуется, слезой Аврориной блистая; 
Так, чешуей гордясь, весною лютый змей 
Вьет кольца по песку излучистой струей. 
Ринальд, блистанием оружья удивленный, 
Стопами смелыми — и свыше вдохновенный — 
Течет в сей мрачный лес, самих героев страх, 
Но ужасов не зрит: в прохладе и тенях 
Там нега с тишиной, обнявшись, засыпают, 
Зефиры горлицей меж тростников вздыхают, 
И с томной сладостью журчит в кустах ручей. 
Там лебедь песнь поет, с ним стонет соловей, 
И гласы сельских нимф и арфы тихострунной 
Несутся по лесу как хор единошумный. 
Не нимф и не сирен, не птиц небесных глас, 
Не царство сладкое и неги, и зараз 
Мечтал найти Ринальд, но ад и мрак ужасный, 
Подземные огни и трески громогласны. 
Восторжен, удивлен, он шаг умерил свой 
И путь остановил над светлою рекой. 
Она между лугов, казалось, засыпала 
И в зеркальных водах брега образовала, 
Как цепь чудесная, вкруг леса облегла. 
Пространство всё ее текуща кристаллА 
Древа, соплетшися ветвями, осеняли, 
Питались влагою и берег украшали. 
На водах мраморных мост дивный, весь златой, 
Явил через реку герою путь прямой. 
Ринальд течет по нем, конца уж достигает, 
Но свод, обрушившись, мост с треском низвергает. 
Кипящие валы несут его с собой. 
Не тихая река, не ток сей, что весной, 
Снегами наводнен, текущими с вершины, 
Шумит и пенится в излучинах долины, 
Представился тогда Ринальдовым очам. 
Герой спешит оттоль к безмолвным сим лесам, 
В вертепы мрачные, обильны чудесами, 
Где всюду под его рождалися стопами 
(О, призрак волшебства и дивные мечты!) 
Ручьи прохладные и нежные цветы. 
Влюбленный здесь нарцисс в прозрачный ток глядится, 
Там роза, цвет любви, на терниях гордится; 
Повсюду древний лес красуется, цветет, 
Вид юности кора столетних лип берет, 
И зелень новая растения венчает. 
Роса небесная на ветвиях блистает, 
Из толстыя коры струится светлый мед. 
Любовь живит весь лес, с пернатыми поет, 
Вздыхает в тростниках, журчит в ручьях кристальных, 
Несется песнями, теряясь в рощах дальных, 
И тихо с ветерком порхает по цветам. 
Герой велик и мудр, не верит он очам 
И адским призракам в лесу очарованном. 
Вдруг видит на лугу душистом и пространном 
Высокий мирт, как царь, между дерев других. 
Красуется его чело в ветвях густых, 
И тень прохладная далеко вкруг ложится. 
Из дуба ближнего сирена вдруг родится, 
Волшебством создана. Чудесные мечты 
Прияли гибкий стан и образ красоты. 
Одежда у нее, поднятая узлами, 
Блестит, раскинута над белыми плечами. 
Сто нимф из ста дерев внезапу родились 
И все лилейными руками соплелись. 
На мертвом полотне так — кистию чудесной 
Изображенный — зрим под тению древесной 
Лик сельских стройных дев, собрание красот: 
Играют, резвые, сплетяся в хоровод, 
Их ризы как туман, и перси обнаженны, 
Котурны на ногах, власы переплетенны. 
Так лик чудесных нимф наместо грозных стрел 
Златыми цитрами и арфами владел. 
Одежды легкие они с рамен сложили 
И с пляской, с пением героя окружили. 
«О ратник юноша, счастлив навеки ты, 
Любим владычицей любви и красоты! 
Давно, давно тебя супруга ожидала, 
Отчаянна, одна, скиталась и стенала. 
Явился — и с тобой расцвел сей дикий лес, 
Чертог уныния, отчаянья и слез». 
Еще нежнейший глас из мирта издается 
И в душу ратника, как нектар сладкий, льется. 
В древнейши, баснями обильные века, 
Когда и низкий куст, и малая река 
Дриаду юную иль нимфу заключали, 
Столь дивных прелестей внезапу не рождали. 
Но мирт раскрыл себя... О призрак, о мечты! 
Ринальд Армиды зрит стан, образ и черты, 
К нему любовница взор страстный обращает, 
Улыбка на устах, в очах слеза блистает, 
Все чувства борются в пылающей груди, 
Вздыхая, говорит: «Друг верный мой, приди, 
Отри рукой своей сих слез горячих реки, 
Отри и сердце мне свое отдай навеки! 
Вещай, зачем притек? Блаженство ль хочешь пить, 
Утешить сирую и слезы осушить, 
Или вражду принес? Ты взоры отвращаешь, 
Меня, любовницу, оружием стращаешь... 
И ты мне будешь враг!.. Ужели для вражды 
Воздвигла дивный мост, посеяла цветы, 
Ручьями скрасила вертеп и лес дремучий 
И на пути твоем сокрыла терн колючий? 
Ах, сбрось сей грозный шлем, чело дай зреть очам, 
Прижмись к груди моей и к пламенным устам, 
Умри на них, супруг!.. Сгораю вся тобою — 
Хоть грозною меня не отклони рукою!» 
Сказала. Слез ручей блестит в ее очах, 
И розы нежные бледнеют на щеках. 
Томится грудь ее и тягостно вздыхает; 
Печаль красавице приятства умножает, 
Из сердца каменна потек бы слез ручей — 
Чувствителен, но тверд герой в душе своей. 
Меч острый обнажил, чтоб мирт сразить ударом; 
Тут, древо защитив, рекла Армида с жаром: 
«Убежище мое, о варвар, ты разишь! 
Нет, нет, скорее грудь несчастныя пронзишь, 
Упьешься кровию твоей супруги страстной...» 
Ринальд разит его... И призрак вдруг ужасный, 
Гигант, чудовище явилося пред ним, 
Армиды прелести исчезнули, как дым. 
Сторукий исполин, покрытый чешуею, 
Небес касается неистовой главою. 
Горит оружие, звенит на нем броня, 
Исполнена гортань и дыма, и огня. 
Все нимфы вкруг его циклопов вид прияли, 
Щитами, копьями ужасно застучали. 
Бесстрашен и велик средь ужасов герой! 
Стократ волшебный мирт разит своей рукой: 
Он вздрогнул под мечом и стоны испускает. 
Пылает мрачный лес, гром трижды ударяет, 
Исчадья адские явились на земле, 
И серны молнии взвились в ужасной мгле. 
Ни ветр, ни огнь, ни гром не ужаснул героя... 
Упал волшебный мирт, и бездны ад закроя, 
Ветр бурный усмирил и бурю в облаках, 
И прежняя лазурь явилась в небесах.