Столбцы

 Сент. 1928 
  
Народный Дом
 
1
 
 
Весь мир обоями оклеен —
 
пещерка малая любви,
 
окошки в образе расселин
 
и занавески в виде роз;
 
знакомых карточки приятные
 
прибиты клиньями вокруг
 
стола. «О, ночки, ночки невозвратные!» —
 
поет гитара во весь дух.
 
Гитара медная поет,
 
рыдает брюхо деревянное,
 
спеши, медовая салопница —
 
тут девки сели наотлет —
 
упали ручки вертикальные,
 
на солнце кожа шелушится,
 
облуплен нос и плоски лица
 
подержанные. Девки сели,
 
плетут в мочалу волоса,
 
взбивают жирные постели
 
и говорят: — Мы очень рады,
 
сидим кружками, ждем награды,
 
она придет — волшебница приятная,
 
приедут на колесах женихи,
 
кафтаны снимут, впечатления
 
свои изложат от души.
 
Мы их за ручки всё хватаем,
 
с различным видом всё хохочем,
 
потом чулочки одеваем —
 
какие ноги у нас длинные —
 
повыше видимых коленок!—
 
Так эти девочки невинные
 
болтали шумно меж собою,
 
играя весело с судьбою…
 
 
 
Но что за дело до судьбы,
 
когда в крови волненье,
 
когда, как мыльные клубы,
 
несутся впечатленья?
 
В трамвае движется компания,
 
проходит Кронверкский в окошке,
 
я лица лоснятся как плошки,
 
и платья с красными тюльпанами,
 
в поту желая быть красивыми,
 
играют ситцевыми сливами,
 
и руки кажутся прекрасными —
 
они все дальше-дальше тянутся,
 
и вот — сверкает кверху дном
 
Народный Дом.
 
 
2
 
 
Народный Дом — курятник радости,
 
амбар волшебного житья,
 
корыто праздничное страсти,
 
густое пекло бытия!
 
Тут колпаки красноармейские,
 
а с ними дамочки житейские
 
неслись задумчивым ручьем —
 
им шум столичный нипочем;
 
тут радость пальчиком водила,
 
она к народу шла потехою:
 
тут каждый мальчик забавлялся,
 
кто дамочку кормил орехами,
 
а кто над пивом забывался.
 
Тут гор американские хребты,
 
над ними девочки — богини красоты —
 
в повозки быстрые запрятались,
 
повозки катятся вперед,
 
красотки нежные расплакались,
 
упав совсем на кавалеров.
 
И много было тут других примеров.
 
 
 
Тут девка водит на аркане
 
свою пречистую собачку,
 
сама вспотела вся до нитки
 
и грудки выехали вверх,—
 
а та собачка пречестная,
 
весенним соком налитая,
 
грибными ножками неловко
 
вдоль по дорожке шелестит.
 
 
 
Подходит к девке именитой
 
мужик роскошный, апельсиншик,
 
он держит тазик разноцветный,
 
в нем апельсины аккуратные лежат.
 
Как будто циркулем очерченные круги
 
они волнисты и упруги,
 
как будто маленькие солнышки, они
 
легко катаются по жести
 
и пальчикам лепечут: лезьте, лезьте!
 
 
 
И девка, кушая плоды,
 
благодарит рублем прохожего,
 
она зовет его на «ты»,
 
но ей другого хочется — хорошего.
 
Она хорошего глазами ищет,
 
но перед ней качели свищут.
 
 
 
В качелях девочка-душа
 
висела, ножкою шурша,
 
она по воздуху летела
 
и теплой ножкою вертела,
 
и теплой ручкою звала.
 
 
 
Другой же, видев преломленное
 
свое лицо в горбатом зеркале,
 
стоял молодчиком оплеванным,
 
хотел смеяться, но не мог;
 
желая знать причину искривления,
 
он как бы делался ребенком
 
и шел назад на четвереньках —
 
под сорок лет — четвероног.
 
 
 
Едва волненье улеглось,
 
опять круженье продолжается;
 
припухли люди от дыхания,
 
тут жмутся девочки друг к дружке;
 
ходить не так уже удобно,
 
спускаясь к речке, растекаются
 
они рассеянными парочками,
 
в коленки нежные садясь.
 
 
3
 
 
Но перед этим праздничным угаром
 
иные будто спасовали —
 
они довольны не амбаром радости,
 
они тут в молодости побывали:
 
и вот теперь, шепча с бутылкою,
 
прощаясь с молодостью пылкою,
 
они скребут стакан зубами,
 
они губой его высасывают,
 
они в Баварии рассказывают
 
свои веселия шальные;
 
ведь им бутылка — словно матушка,
 
души медовая салопница,
 
целует слаще всякой девки,
 
а холодит — сильнее Невки…
 
 
 
Они глядят в стекло.
 
В стекле восходит утро.
 
Фонарь бескровный, как глиста.
 
стрелой болтается в кустах.
 
И по трамваям рай качается —
 
тут каждый мальчик улыбается,
 
а девочка наоборот —
 
закрыв глаза,
 
открыла рот
 
и ручку выбросила теплую
 
на приподнявшийся живот.
 
 
 
Трамвай, шатаясь, чуть идет…
 
 
 1927–1928