Столбцы

 Февр. 1928 
  
Фокстрот
 
 
 
В ботинках кожи голубой,
 
в носках блистательного франта,
 
парит на воздухе герой
 
в дыму гавайского джаз-банда.
 
Внизу — бокалов воркотня,
 
внизу — ни ночи нет ни дня,
 
внизу — на выступе оркестра
 
как жрец качается маэстро,
 
он бьет рукой по животу,
 
он машет палкой в пустоту
 
и легких галстуков извилина
 
на грудь картонную пришпилена.
 
 
 
Ура! ура! Герой парит —
 
гавайский фокус над Невою!
 
То ручки сложит горбылем,
 
то ногу на ногу закинет,
 
то весь дугою изогнется,
 
но нету девки перед ним —
 
и улетает херувим,
 
и ножка в воздухе трясется.
 
 
 
А бал гремит — единорог
 
и бабы выставили в пляске
 
у перекрестка гладких ног
 
чижа на розовой подвязке.
 
Смеется чиж — гляди! гляди!
 
но бабы дальше ускакали
 
и медным лесом впереди
 
гудит фокстрот на пьедестале.
 
 
 
И, так играя, человек
 
родил в последнюю минуту
 
прекраснейшего из калек —
 
женоподобного Иуду.
 
Его музыкой не буди —
 
он спит сегодня помертвелый
 
с цыплячьим знаком на груди
 
росток болезненного тела.
 
А там — над бедною землей,
 
во славу винам и кларнетам —
 
парит на женщине герой,
 
стреляя в воздух пистолетом!
 
 
 Март 1928 
  
Фигуры сна
 
 
 
Под одеялом, укрощая бег,
 
фигуру сна находит человек.
 
 
 
Не месяц — длинное бельмо
 
прельщает чашечки умов;
 
не звезды — канарейки ночи
 
блестящим реют многоточьем.
 
А в темноте — кроватей ряд,
 
на них младенцы спят под ряд;
 
большие белые тела
 
едва покрыло одеяло,
 
они заснули как попало:
 
один в рубахе голубой
 
скатился к полу головой;
 
другой, застыв в подушке душной,
 
лежит сухой и золотушный,
 
а третий — жирный как паук,
 
раскинув рук живые снасти,
 
храпит и корчится от страсти,
 
лаская призрачных подруг.
 
 
 
А там — за черной занавеской,
 
во мраке дедовских времен,
 
старик-отец, гремя стамеской,
 
премудрости вкушает сон.
 
Там шкаф глядит царем Давидом —
 
он спит в короне, толстопуз;
 
кушетка Евой обернулась —
 
она — как девка в простыне.
 
И лампа медная в окне,
 
как голубок веселый Ноев, —
 
едва мерцает, мрак утроив,
 
с простой стамеской наравне.
 
 
 Март 1926 
  
Пекарня
 
 
 
Спадая в маленький квартал,
 
покорный вечер умирал,
 
как лампочка в стеклянной банке.
 
Зари причудливые ранки
 
дымились, упадая ниц;
 
на крышах чашки черепиц
 
встречали их подобьем лиц,
 
слегка оскаленных от злости.
 
И кот в трубу засунул хвостик.
 
 
 
Но крендель, вывихнув дугу,
 
застрял в цепи на всем скаку
 
и закачался над пекарней,
 
мгновенно делаясь центральной
 
фигурой. Снизу пекаря
 
видали: плавает заря
 
как масло вдоль по хлебным формам,
 
но этим формам негде лечь —
 
повсюду огненная течь,
 
храпит беременная печь
 
и громыхает словно Сормов.
 
 
 
Тут тесто, вырвав квашен днище,
 
как лютый зверь в пекарне рыщет,
 
ползет, клубится, глотку давит,
 
огромным рылом стену трет;
 
стена трещит: она не в праве
 
остановить победный ход.
 
Уж воют вздернутые бревна,
 
но вот — через туман и дождь,
 
подняв фонарь шестиугольный,
 
ударил в сковороду вождь, —
 
и хлебопеки сквозь туман,
 
как будто идолы в тиарах,
 
летят, играя на цимбалах
 
кастрюль неведомый канкан.
 
 
 
Как изукрашенные стяги,
 
лопаты ходят тяжело
 
и теста ровные корчаги
 
плывут в квадратное жерло.
 
И в этой красной от натуги
 
пещере всех метаморфоз
 
младенец-хлеб приподнял руки
 
и слово стройно произнес.
 
И пекарь огненной трубой
 
трубил о нем во мрак ночной.
 
 
 
А печь, наследника родив
 
и стройное поправив чрево,
 
стоит стыдливая, как дева
 
с ночною розой на груди.
 
И кот, в почетном сидя месте,
 
усталой лапкой рыльце крестит,
 
зловонным хвостиком вертит,
 
потом кувшинчиком сидит.
 
Сидит-сидит и улыбнется,
 
и вдруг исчез. Одно болотце
 
осталось в глиняном полу.
 
И утро выплыло в углу.
 
 
 Апр. 1928 
  
Обводный канал
 
 
 
В моем окне — на весь квартал
 
Обводный царствует канал.
 
 
 
Ломовики как падишахи,
 
коня запутав медью блях,
 
идут закутаны в рубахи,
 
с нелепой важностью нерях.
 
Вокруг — пивные встали в ряд,
 
ломовики в пивных сидят
 
и в окна конских морд толпа
 
глядит, мотаясь у столба,
 
и в окна конских морд собор
 
глядит, поставленный в упор.
 
А там за ним, за морд собором,
 
течет толпа на полверсты,
 
кричат слепцы блестящим хором,
 
стальные вытянув персты.
 
Маклак штаны на воздух мечет,
 
ладонью бьет, поет как кречет:
 
маклак — владыка всех штанов,
 
ему подвластен ход миров,
 
ему подвластно толп движенье,
 
толпу томит штанов круженье,
 
и вот — она, забывши честь,
 
стоит, не в силах глаз отвесть,
 
вся — прелесть и изнеможенье!
 
Кричи, маклак, свисти уродом,
 
мечи штаны под облака!
 
Но перед сомкнутым народом
 
иная движется река:
 
один — сапог несет на блюде,
 
другой — поет собачку-пудель,
 
а третий, грозен и румян,
 
в кастрюлю бьет как в барабан.
 
И нету сил держаться боле:
 
толпа в плену, толпа в неволе,
 
толпа лунатиком идет,
 
ладони вытянув вперед.
 
 
 
А вкруг — черны заводов замки,
 
высок под облаком гудок,
 
и вот опять идут мустанги
 
на колоннаде пышных ног.
 
И воют жалобно телеги,
 
и плещет взорванная грязь,
 
и над каналом спят калеки,
 
к пустым бутылкам прислонясь.